…Май миновал, и почему-то захотелось вернуться в его начало – но не в этом тысячелетии. Всё еще живо Generation X, заставшее истинный Первомай. Помню лучезарное утро, праздничный разноязыкий гомон демонстрации, студенток ИвГУ – веселых гэдээровских немок с гитарой… Как же уплывала от нас подлинная «страна весны и труда»?
О причинах, приведших к распаду СССР, можно говорить бесконечно. Любая доминирующая идеология должна, как минимум, умело маневрировать между жесткой диктатурой армейского типа и продуцированием привлекательных для массы целей, чтобы не нужно было завинчивать гайки для сохранения государства. Не случайно любая система проходит через кризисы и должна постоянно модернизироваться, чтобы выжить («чтобы просто стоять на месте, надо быстро бежать», как сказано у Л. Кэрролла). Есть мнения, что в конце 70-х советская элита (номенклатура) взяла курс на построение общества потребления по западному образцу (сама элита давно уже так «потребляла») – или, еще хлеще, разложившаяся советская номенклатура ставила на развал СССР и вливание в ряды «мирового буржуинства» (наивная жажда войти в «золотой миллиард»). Или что плановая нерыночная экономика слишком явно буксовала. Или что советских вождей обманули, посулив долю в мировом разделении труда (пригласили, а потом устроили обвал нефтяных цен). Или что советская гуманитарная интеллигенция (творцы «смыслов») продалась. И т.п. На самом деле причин у огромного исторического события множество (не случайно Лев Толстой впадал в фатализм в «Войне и мире», говоря о равнодействующей «миллионов воль»), и анализ их сравнительной значимости – задача головоломная.
Осмысление даже самого простого, однако, крайне затруднено тем, что впору называть «черно-белой либеральной Матрицей». Ведь, согласно ей, существуют только два основных типа государств – тоталитарные и демократические (в реальности – десятки исторических типов, потому что ни из побед, ни из катастроф этих государств нельзя «вычесть» характер и длительность их истории, географию и демографию, национальные традиции и менталитет, судьбоносные события и их рефлексию, специфику модернизации, национальные «скрепы» и т.д.). В этом смысле едва ли не вся постсоветская «отечественная» гуманитарная наука – вообще не отечественная, и никогда не скрывала этого: «Одним из наиболее мощных по своим познавательным возможностям разрушителем стал концепт сталинизма как российской разновидности тоталитарных режимов, введенный в наше социально-гуманитарное научное пространство из западной политологии»[1] . Поэтому в итоге не важно, как зовут конкретного исследователя – Сергей Красильников, Шейла Фицпатрик или Олег Хлевнюк – «концепт сталинизма» один на всех. А в либеральном дискурсе «для масс» (у которого есть хозяин – Коллективный Запад) Иосиф Сталин (фигура сложнейшая, для отечественной истории никак не меньшая, если не большая, чем Петр I) – просто патологический преступник и кровожадный маньяк, победивший своего «брата-близнеца» Гитлера исключительно «залив кровью и завалив трупами» русских солдат, как выразился обласканный советской властью, но в душе антисоветчик В. Астафьев (об этом «кейсе» советских гуманитариев – получать от власти все мыслимые блага, но точить на нее нож – речь впереди). То, что собственно боевые потери СССР и Германии с союзниками сопоставимы (около 9 миллионов человек), что «десятки миллионов сгинувших в ГУЛАГе» – лютое вранье (цифры меньше не в разы, а на порядок), или что Маршалы Победы Г.К. Жуков и А.М. Василевский, работавшие со Сталиным, единодушно подчеркивали его организаторский и стратегический талант, – этих неудобных фактов как бы не существует. Побед «отдельного» народа «вопреки» Вождю и правящей партии (еще один лютый в своей бредовости миф либеральной публицистики) в таких войнах не бывает, однако мы и сейчас расколоты по отношению к этой ключевой фигуре отечественной истории ХХ века.
На уровне же «университетского знания» базовые концепты западной гуманитарной науки ХХ века, при всей ее технологической изощренности, уже многие десятилетия просто утюжат мозги отечественным гуманитариям, непоправимо искажая историю и культуру России / СССР, сам облик и ментальность русского человека. Конечно, и здесь каждый случай индивидуален – но губительна сама «колонизация» сознания, тихо подменяющая идентичность. И если фронтовику Ю.М. Лотману его либерализм не мешал создавать классические труды и глубоко постигать, например, феномен А.С. Пушкина, то уже его сын, «эстонский политик и культуролог», прямо определяет Россию как ясперсовское «преступное государство», и Пушкин тут весьма значим: «У Пушкина встречаем почти всё, чем нас радуют нынешние российские гопники из подворотен и министерств: тут и победобесие, и русофобия, и можем повторить, и даже бахвальство сексуальным насилием».
Нам оно надо? Марксизм-ленинизм был – при всех издержках – куда честнее…
Даже эпоха, названная либеральной интеллигенцией «застоем», вполне может восприниматься (до начала 1980-х) и как время созидания, строительства, стабильности – по сравнению с так любимой либералами «оттепелью». Внутренне подлая, как любой «перевод стрелок на мертвого», хрущевская кампания по разоблачению «культа личности» стала ударом по всей социалистической системе и по ее мировому престижу. В европейских соцстранах началось брожение, а Запад получил «вечный» инструмент для информационной войны с СССР / Россией. Безграмотные хрущевские начинания (кукуруза, совнархозы и пр.) позже были свернуты, ряд ошибок исправлен – но время потеряно, и не только время. Что-то вообще нельзя было исправить, как, например, «прощение» сотен тысяч террористов-бандеровцев, многие из которых потом сделали партийную карьеру. Нельзя не вспомнить ходивший тогда анекдот о разговоре двух родных братьев – бывшего бандеровца, ставшего партбоссом, и героя войны, оставшегося трактористом:
– Вот почему такая несправедливость…
– Ты что в анкетах писал – что у тебя брат бандеровец?
– Ну да…
– А я – что у меня брат Герой Советского Союза!
Современность показала, как взрываются эти «хрущевские мины»…
Но фундамент сталинской системы был крепким. Империи строятся воодушевленными пассионариями, а разрушаются эгоистичными потребителями. Сталинская эпоха – при всех ее издержках и репрессиях – наглядно показала, какие чудеса может творить воодушевленный народ, призванный великой идеей из глубин полурабства к историческому творчеству, ставший созидателем и творцом. Социальные лифты работали как никогда, дети крестьян и рабочих становились маршалами и академиками, летчиками-асами и великими конструкторами. СССР, во многом отказывая «настоящему моменту», стратегически вкладывался в будущее, в систему образования, науку и культуру – и это дало огромный эффект в 1960–1970-е. «Оттепель», при всей вредоносности хрущевского «волюнтаризма», дала новый импульс общественному энтузиазму, раскрепостила творческое сознание (потому ее так любит творческая интеллигенция) – и не успела еще разрушить сталинский фундамент. Поэтому уже в «застойные» годы во многих сферах науки, производства, культуры (фундаментальная наука, ВПК, освоение космоса, атомная энергетика, металлургия, ряд отраслей машиностроения, инфраструктурное развитие территорий, среднее и высшее образование, социальные гарантии, кинематограф, детское телевидение – и т.д.) – страна достигла выдающихся успехов. Сейчас, попадая в какое-нибудь выжившее село, смотришь на руины и «заброшки» образцовых советских бесплатных школ, больниц, роддомов, клубов с неизбывной печалью – не ценили! Весь вопрос – трактовать ли нараставшие кризисные явления как предвестие «неминуемого» краха социализма или как упущенный – совокупными усилиями выродившейся партноменклатуры и обласканной и сытой, но фрондирующей научно-творческой интеллигенции – исторический шанс? Это открытый вопрос. Можно только кратко напомнить некоторые очевидные вещи.
1. Реальные экономические проблемы, «зависание» недореформированной экономики между планово-бюрократическим и всё настойчивее стучащимся в двери рыночным началами. Существовали разные способы развития ситуации без отказа от социализма – но партаппарат явно не справился. Во второй половине 1960-х надежду давала «косыгинская реформа», расширялась самостоятельность предприятий, вводились механизмы хозрасчёта, материальное стимулирование и т.п. Восьмая пятилетка (1966–1970) стала самой успешной в советской истории и получила название «золотой». Однако политический консерватизм (напугал пример мятежной Чехословакии), экстенсивное представление о развитии, всевластие партбюрократии, доходящее до абсурда административное планирование (см. очерк А. Аграновского «Труба», где бригада ударников, получившая премию за укладку трубы, вынуждена уничтожать – тоже за хорошие деньги – свой же труд, потому что не сошлись многократно переделанные планы) и ряд других факторов «свернул» реформы. Ставка уже в 1970-е была сделана на экспорт ресурсов, нефти и газа, чтобы закрывать проблемы наличием валюты для закупок. По-прежнему гремели лозунги, объявлялись ударные стройки – КАМАЗ, БАМ, Атоммаш, гигантские газопроводы и нефтепроводы. Мощные инфраструктурные проекты были нужны и полезны – но развитие шло, скорее, по инерции, остановившись к середине 1980-х. Производительность труда в СССР к этому времени уступала западноевропейской и американской в разы. И я, советский школьник и студент, хорошо помню и помпезное принятие партсъездом «Продовольственной программы» (стойкое ощущение позора, а не величия), и чехарду 1980-х, где непрерывно обсуждаемая «экономика социализма» превратилась в какую-то словесную труху. Единственный «тройбан» (устранивший меня из претендентов на «красный диплом») был как раз по «политэкономии социализма» (добросовестно прочтенный учебник Л. Абалкина не помог) – хотя по «капитализму» я легко получил «отлично».
Продовольственный и промтоварный дефицит «застоя» – не выдумка. Он был очень разным в разных местах огромной страны (многое зависело от самого «места», от квалификации и ответственности местных руководителей) – но он был. Помню продуктовый с полками, на которых только банки с минтаем и морской капустой – или вместо исчезнувшего советского сливочного масла в полупрозрачной обертке вдруг большая россыпь кричаще-ярких пачек финского. А рядом стоит всем известный магазин-«спецраспределитель», где отовариваются привилегированные граждане… Сам советский человек и смеялся до одурения возникающему в условиях дефицита быту – см. юмореску М. Жванецкого «На складе» в исполнении Р. Карцева и П. Ильченко («— Сандалий импортных нет? — Есть. — Белые. — Сколько? — Белые! — Сколько? — Они белые? — Белые. — Две. — Пары? — Одна и джинсы. — Белые? — Синие одни. А что, и белые есть? То есть белые две и сандалии две. — Пары? — Одна... Нет, две и джинсы. Две и джинсы одна. — Пары? — Две. — Две? — Три. — Три. — Четыре, и будет как раз, потому что мне не только. Я хотел... тут надо для... — Нет. — Меня... но я просто сбегаю... А что у вас из продуктов питания? — Что вас интересует? — Меня интересует, ну, поесть что-нибудь. Вот, например, ну хотя бы, допустим, колбаса. — Батон? — Два. А хорошая? — Два. — Три. А какая? — Какая вас интересует? — Ну, такая... покрепче... — Значит, три. — А что, есть? Четыре. — Четыре. — Пять. — Ну... — Ясно... Четыре, а один чуть раньше»). Однако «карнавализация» действительности – штука амбивалентная: повышая смехом совокупный жизненный тонус, она десакрализует идеи, персоны и общественные институты; нарушение баланса между «карнавалом» и «ценностями» способно разрушать общества и государства. Иными словами, этот смех был целебен для настоящего – но ничего хорошего не предвещал в ближайшем будущем.
2. Очевидная формализацияправящей «единственно верной» идеологии, завершившееся – и наглядное для масс – становление в «бесклассовом» обществе «жирующего класса» партийно-советской бюрократии и связанного с ней «культурного бомонда». Ленинско-сталинская «партия нового типа» деградировала в партийно-государственную бюрократию, выше всего ценившую самовоспроизводство и неизменность имиджа. Любая громкая кампания в СМИ могла теперь оказаться показухой («для галочки»), это понимали и сами журналисты, и их аудитория; нарастало оруэлловское «двоемыслие», когда «новояз» отслаивается от личностной сферы и становится функциональной «личиной». Установку на «имидж», а не на решение проблем прекрасно передает известный анекдот тех времен (один из его вариантов): «1980 год, поезд, в котором едет советское правительство, внезапно останавливается, Брежневу докладывают: шпалы повреждены плесневыми грибками. Брежнев собирает Политбюро и говорит: “Задрапируйте окна и раскачивайте вагон – будем делать вид, что едем...”». Это информация не о Брежневе, а о состоянии общественного сознания.
Изменялась мотивация труда: многих ударные стройки интересовали исключительно из-за хорошего заработка. Но важно другое: тот факт, что «ударников труда» допускали в качестве поощрения к поездкам за рубеж и к материальным благам (автомобиль или квартира вне очереди, допуск в спецраспределитель продуктов и товаров – и т.п.), не менял саму ситуацию неравенства. Кажется парадоксом, но массы привыкли к завоеваниям социализма и воспринимали их как должное (на квартиры были многолетние очереди и грызня – но их давали БЕСПЛАТНО! МИЛЛИОНАМ!)
Энергия и энтузиазм народа-победителя постепенно угасали. А вот новую «классовость» массы воспринимали болезненно. Ведь возникал тогда выбор: попасть (часто совершенно цинично) на тот или иной социальный лифт, который вознесет тебя в этот класс (лифты РАБОТАЛИ); возмущаться – с перспективой стать инакомыслящим и диссидентом; «забить» на социализм, ходить на демонстрации и говорить правильные слова, но при этом заниматься исключительно улучшением личного потребления любыми способами, не вылезая «наверх» (потребительский индивидуализм). Все три варианта означали эрозию и размывание того коллективного патриотического чувства «строителей социалистической Родины», которое позволило победить в страшнейшей из войн (и в рекордно короткие сроки восстановить разрушенное) и вынесло СССР на вершину цивилизации, сделав маяком для десятков стран. Происходила подмена этого чувства как морально-психологической доминанты карьерно-потребительским цинизмом или романтикой «полузапретной» личной свободы, ассоциирующейся с атеистическими гражданскими свободами либерализма. Не забудем, что уходили поколения, а) воевавшие; б) еще «в подкорке» хранившие полувытесненное коммунистической идеологией религиозное, православное, начало русской цивилизации – начало, противостоящее бездуховному индивидуализму, потребительству и исподволь, тайно, скрепляющее русское и советское. За примерами мне никуда ходить не надо. Внук победителей фашизма, советский студент в 1980-е, пользующийся всеми благами и правами, я уже не был «советским» по менталитету – но совершенно ничего не хотел знать о христианстве и жадно тянулся, как и многие, ко всем видам западной информационной продукции, популярной музыки, техники, одежды и пр. Т.е., советский студент, ментально я уже был «западником» – готовый внутренний ресурс для крушения СССР.
Власть как бы заключила с народом негласную сделку: номенклатура ему неподотчетна и живет в своё удовольствие. Попасть в ряды номенклатуры можно – если повезет, при условии полного соблюдения гласных и негласных правил. Народу же позволено искать возможность (легально, полулегально, нелегально) жить в советском аналоге общества потребления, чтобы потреблять без привязки к росту производительности. Это было очевидное вымывание, упрощение, развращающее искажение главных смыслов советского общества и цивилизации. Величайший в мировой истории социальный эксперимент ментально закончился раньше распада СССР, и без радикального обновления социализма и самого правящего класса СССР был обречен. Но обновлять было уже поздно – да и некому. Симулякром был не СССР – симулякром в итоге стал сам «творец смыслов», т.е. советский человек. Поэтому в декабре 1991 года голосовавшие только что за сохранение СССР массы не вышли на его защиту – симулякры не воины.
Воистину с нами тогда случилось нечто небывалое – однако известное благодаря искусству: мы незаметно для себя стали «полыми людьми», по слову Т.С. Элиота, и финал был именно таким:
Вот как кончится мир
Вот как кончится мир
Вот как кончится мир
Не взрыв но всхлип
И всё же нельзя не вспомнить о тех, кто весьма этому поспособствовал. Ведь раньше всех совершила «духовное освобождение» от социализма советская гуманитарная интеллигенция, причем даже в лице некоторых первоклассных писателей-фронтовиков (Солженицын, Астафьев, Окуджава и др.). В перестроечное время это превратит ведущую ее часть в яростных либералов, в постсоветское – посадит на сладкие гранты западных фондов и НКО, а начиная с «Крымской весны» 2014-го постепенно приведет к откровенному предательству – но кто тогда мог предвидеть данные последствия?
Об этом – следующая часть эссе «Город Солнца».
[1] Социальная мобилизация в сталинском обществе (конец 1920-х – 1930-е гг.) / Н.Б. Арнаутов, С.А. Красильников, И.С. Кузнецов [и др.]; отв. ред. С.А. Красильников. 2-е изд., испр. и доп. М.: Политическая энциклопедия, 2018. (История сталинизма). С. 5.