Жил один богатый и жадный торговец. У него была лавка, продавал этот торговец разные вещи. Платья и шапки, платки и сапожки, шубы и юбки. И все хитрил, изворачивался, старался нажить побольше денег. Весь товар был контрафактным, конечно. А документы этот хитрец подделывал. Но ничего так вещи были, годные. Люди охотно покупали.
И торговец прятал монетки в сундук: медные, серебряные и золотые изредка попадались. Уже почти полный сундук накопил, но все ему мало.
И был он жестокосердный. Жадные всегда становятся жестокосердными. Жадность сушит душу как воблу на солнце. И ничем такого человека не проймешь, ни слезами, ни просьбами. Только чистоган уважал и копил.
И однажды в лавку пришла бедная женщина, вдова. А на руках у вдовицы маленький худенький мальчик с золотыми волосиками. Совсем обувка прохудилась на малыше. И бедная женщина тяжкой работой накопила несколько монеток на новые ботиночки.
Примерила мальчику ботиночки. Тот обрадовался, засмеялся, - совсем крошка еще. Любуется новыми блестящими ботиночками, - как игрушечки! Мать купила. Торговец расхваливал так свой товар, что заслушаешься. Натуральная кожа, супинатор, каблучок, сносу не будет! И очень вашему дитю идут эти прелестные ботиночки. Покупайте!
Мать и купила. Опростоволосилась. Потому что вышла с мальчиком за порог, прошла немножко, а малыш пальчиком показывает и говорит: "Давит, мама! Бо-бо!". Маленько малы, значит.
Но не сразу понятно стало, а когда прошлись. Так и со взрослыми бывает. А здесь мальчик крохотный. Тесные ботиночки оказались. Номер правильный, а узкие и плоские. Неправильно сшиты.
И женщина стала просить торговца ботиночки обменять. Но побольше нет. Да и не менял жадный торговец вещи. Этак все променяешь. Поносят, насладятся, покрасуются, попортят товар, - а ты меняй. Подавай новое, неношеное. Ишь, хитрые какие. Им только дай волю! Вот и наврал.
И малыш же прошелся в ботиночках. На подошвах стались царапинки: торговец сует ботиночки матери под нос, лупу дает: полюбуйся, мол! Уже не новые! Хотя кто его знает, были те царапинки или нет. В лупу что угодно можно увидеть...
Мать плачет, малыш плачет, говорит жалобно на своем малышовом языке: "Бо-бо, дядя! Давит!". А торговец злится и гонит женщину прочь. И деньги возвращать отказывается, вот так. Что купили, то купили. Мне какое дело, где бо-бо и где давит. Идите прочь, лавка закрывается, вы мне всех покупателей распугали!
Женщина зарыдала и пошла с мальчиком на руках. И ботиночки негодные держит в руке, они болтаются на шнурочках жалобно, как колокольцы. Идут бедные сироты, исчезают вдали и стихает детский плач: "Давит! Давит!"...
Ну, пусть сами разбираются. Продают кому или разнашивают. Разносить же можно. Походить пару дней, потерпеть, - глядишь, и перестанут давить.
Бывало такое не раз: плакали и просили. Но жалость - она к бедности, так торговец приговаривал. И в этот раз так сказал. И все пошло своим чередом.
Только сапоги ноги стали давить. Сначала немного. Хорошие сапоги, настоящие, на золотые монеты куплены в столице златоглавой. А вот стали давить.
Торговец растягивал сапоги. Это же сафьян, тонкая козлиная кожа, она ладно по ноге садится. Никогда не давит. А тут прямо носить невозможно стало. Торговец с болью сапоги носил, с трудом стягивал. Давят.
Надел другие, купил яловые, попроще, пошире. Поносил час-другой, - давить стали. Переобулся, потому что мочи нет терпеть. Надел простые чуни. Но и чуни так давить стали, что торговец испугался.
Нога, что ли, растет. Или распухла. Купил мягкие войлочные туфли большого размера. Но и они давят! И валенки давят ужасно, хотя взял размер на слона. Причем надеваешь - все нормально сначала. А потом как начнут давить, - как колодки!
А пришла зима. И торговец обмотал ноги козлиными шкурами, - не босиком же ходить. А снять не смог. Шкурки сначала давили, а потом приросли. И стали козлиные ноги у торговца. Мохнатые, страшные, - люди шарахались. И давят. И сердце стало давить. И голову.
Как в тиски попал жадный торговец, который все свои деньги спустил на лекарей. Которые деньги охотно брали. И давали снадобья, от которых только хуже становилось. Давит.
Торговец побрел к одному мудрому старцу. Идет на своих козлиных ногах, спотыкается, за сердце хватается. Давит. И добрел. Упал у порога дома и рассказал про свои ноги и прочие части организма. Об остальном же умолчал. Хитрость его не покинула.
А старец поглядел на меховые ноги. Покачал головой. И сказал, что отлично понимает причину давления. И мохнатых ног. "Ты прогнал бедную вдовицу с мальчиком, продал им негодные ботиночки, злой ты аспид и жадина. Вот причина твоего психосоматического заболевания. И эту причину надо устранить.
Вот тебе лечебные чугунные калоши, сам надену. Раз! - и готово.
Иди и ищи малыша и его маму. И пока не сносишь калоши, не найдешь. Иди.
Калоши, конечно, тоже давят. И ещё как. Но других нет. На всех не напасешься калош-то и чугуна. Иди и ищи. Простят они тебя, - и перестанет давить. А не простят - расплющит, скорее всего. Я тут формулу набросал, - скорее всего, расплющит скоро. Либо разорвет. Физикой интересуюсь очень.
За калоши с тебя тридцать рублей золотом. При обнаружении дефекта обращайся на сайт производителя, прямо в ад. Там могут другие дать. Поменьше и потяжельше. Красные, раскаленные. Вот чек, памятка по уходу, с остальным сам справишься!".
Торговец заныл, давай жаловаться, - но калоши снять не может. И отдал последние тридцать золотых монет. Все, что было. Лавку-то давно за долги забрали, а дом сгорел. И сундук сгорел. Остались только тридцать монет золотом. А теперь и их нет.
И торговец пошел искать женщину с мальчиком, еле передвигая козлиные ноги в чугунных калошах.
И нашел! Когда от калош только верх остался. И все муки были пережиты и приняты. А мальчик вырос уже с маму, - лишь по золотым волосам узнал его торговец.
И стал жадина просить прощения. Теперь он понял, что такое "давит". И что такое "денег нет". Вот теперь понял.
А мама с мальчиком уж и позабыли про те ботиночки. Отплакали, отпереживали, дальше жили и боролись. И все преодолели. И на маме были ботиночки ажурные, с кнопочками и крючочками, высокие, городские. А на сыне добротные сапожки, загляденье!
Им жалко стало ужасного человека с чугунными ободами на козлиных ногах. И они немедленно простили его, пожалели, ужаснулись. Помогли подняться, - ведь жадный человек упал от усталости. И даже купили ему пирожков, сын сбегал. Мы же люди. Надо жалеть друг друга.
И торговец заплакал искренне. И давить перестало. Перестало болеть. Он сидел на обочине дороги и жадно ел пирожок. А рядом валялись остатки чугунных калош и грязные обрывки шкур. Остатки поступка. От поступка всегда что-то остается. Давит или возвышает, облегчает или утяжеляет, - но остается всегда.
И лучше подобрее быть. Немножко. Капельку. Ну, хоть ботиночки поменять, чего уж там, это же пустяки и не убыток... Но жадность ожесточает сердце. Скукоживает душу. Давит. Сушит. И уносит счастье и здоровье, - вот о чем думал торговец, который давно был не торговцем, а нищим. И все познал на своей шкуре. Перенес на своих ногах. И больше никого не обижал. А это главное.
Анна Кирьянова