прическами а-ля Суворов

прическами а-ля Суворов.

Но в России полководца ждал не триумф, а опала.

По пути из Праги Суворов узнал, что въезд в столицу днем ему запрещен. Потому в Петербург он прибыл под покровом сумерек. Но в Зимний дворец его не допустили. Имя полководца исчезло со страниц газет. Напоследок отобрали любимых адъютантов.

Даже Суворов не выдержал. Заболев еще в пути, он слег и вскоре скончался.

Но даже после смерти Суворова преследовала царская немилость. За гробом полководца шли только три армейских полка. Гвардию, за исключением конногвардейцев, не нарядили на похороны. Ни царь, ни двор, ни знать на похоронах не присутствовали.

По официальной версии, Суворв впал в немилость за то, что во время заграничного похода, вопреки уставу, имел при себе дежурного генерала. Современники понимали вздорность подобного обвинения. Несомненно, это был только повод. В чем же заключалась истинная причина опалы, не знал никто...

Петербуржцам хорошо знаком особняк графа Строганова на углу Невского проспекта и набережной Мойки. Но едва ли кто догадывается, что именно здесь завязались узлы, которые потом задушили Суворова.

Несколько лет назад мне посчастливилось найти в фамильном архиве Строгановых прелюбопытнейшую рукопись, написанную сыном хозяина особняка Павлом Строгановым. Называется она «История моего времени». Рукопись эта приоткрывает завесу над тайной предсмертной опалы Суворова...

6 ноября 1796 года умерла Екатерина II. На престол вступил ее сын Павел I. Военные преобразования нового царя встретили резкое сопротивление в военных кругах.

Особенно сильно оно проявилось в дивизии фельдмаршала Суворова в Тульчине. Здесь служил подполковник Петр Батурин, которому было суждено сыграть роковую роль в судьбе полководца.

Подполковник собственными глазами захотел увидеть нововведения Павла. Он испросил у Суворова отпуск и 14 января 1797 года прибыл в Петербург.

Павел, узнав о приезде офицера, получившего отпуск в нарушение дисциплины, без высочайшего повеления, приказал тотчас выслать Батурина обратно в Тульчин и сделал Суворову выговор.

Однако Батурину все же удалось пробыть в столице около 16 часов. Случайно он встретил на улице Петра Строганова и провел все это время в его доме, в обществе «молодых друзей» наследника престола великого князя Александра.

«Молодые друзья» — Строганов, Новосильцев, Чарторижский и Кочубей — составляли оппозиционный кружок. По словам Строганова, Батурин полностью разделял их мнение и резко порицал павловские нововведения. Они посоветовали Батурину по дороге назад изучать общественные настроения, чтобы потом воспользоваться этим.

6 февраля 1797 года Суворов, демонстративно не подчинявшийся распоряжениям царя, был отставлен и оказался под надзором в своем имении Кончанское.

Летом 1798 года в руки Павла попали сведения о существовании в Смоленской губернии конспирации, которая, с одной стороны, была связана с братьями Зубовыми — семейным кланом последнего фаворита Екатерины II, а с другой — ориентировалась на наследника престола.

Среди арестованных оказался капитан Кряжев. По его словам, руководители конспирации намеревались совершить покушение на жизнь царя, предварительно заручившись поддержкой наследника престола.

Кряжев также рассказал о том, что еще при воцарении Павла в ближайшем окружении Суворова вынашивались планы государственного переворота. Полковник Каховский, любимец фельдмаршала, обдумывал возможности мятежа.

Он собирался распространить среди солдат слухи, что Павел намерен переделать в России все на прусский манер и изменить православную религию. Для пущей убедительности Каховский якобы замышлял переодеть какого-нибудь преступника фельдъегерем, повесить этого «царского гонца», поднять дивизию Суворова, двинуть войска на Петербург и свергнуть императора.

Идеи заговорщиков находили отклик в душе Суворова, но затевать гражданскую войну он не хотел. «Молчи, молчи, — ответил он Каховскому. — Не могу, кровь сограждан...»

Показания Кряжева легли на стол императора. По иронии судьбы, именно в этот момент, когда тучи сгустились над головой Суворова, он стал недоступен для царского гнева.