Поезд прибыл в Анапу ранним утром. Было около девяти часов. Окна вагона покрылись плёнкой влаги от знойного приморского воздуха. Когда я ступил на перрон, меня ударило в лицо солнце — грубое, липкое, как ладонь рабочего с рыбацкого промысла. Где-то вдалеке — крики чаек, запах прогорклого подсолнечного масла и морской соли. А еще — неуловимый привкус металла, как будто воздух нес в себе остатки чего-то пережжённого.
Я приехал не на отдых. В Анапу меня отправили по закрытому распоряжению — в запечатанном конверте без опознавательных знаков, через руки генерала управления «К». Один из тех случаев, когда лучше не задавать вопросов. В бумаге значилось: «в течение двадцати восьми лет на южной окраине города наблюдаются случаи немотивированной жестокости и исчезновений, регулярно совпадающие с пребыванием определённой группы лиц, именуемой "цирковое братство"».
Местная милиция долго делала вид, что ничего не происходит. Последний случай — учитель труда по фамилии Гусев. Нашли его ранним утром на пустыре возле пансионата «Золотой колос». Без глаз, без кожи на груди. Язык вырван с корнем. Участковый написал: нападение собак. Судмедэксперт подтвердил. Но почерк выдал страх.
С городом меня связывало только одно — воспоминание о поездке с родителями в детстве. Тогда, в шестидесятые, Анапу можно было принять за рай: солнце, тёплая вода, пломбир за пятнадцать копеек. Теперь этот рай покрылся коркой недоверия, как заброшенное пирожное на солнце.
Первым делом я направился в так называемый Центр нетрадиционной медицины, который по странному совпадению был основан одним из главных фигурантов дела — неким Виленом Бойко. Он фигурировал в архивных делах ещё с пятидесятых, когда гастролировал с цирковой труппой по Закавказью. Официально — доктор, натуропат. Неофициально — человек, проглотивший восемьдесят шесть гвоздей в прямом эфире программы «Утренняя почта».
Центр его располагался в полуразрушенной даче, обвитой диким виноградом. Внутри пахло шалфеем, креолином и старыми бинтами. Бойко вышел мне навстречу в красном халате, расшитом золотыми нитями. На ногах — кирзачи. Усы были закручены так остро, что один случайно ткнул меня в щеку, когда он подошёл слишком близко.
— Комитет? — с хрипотцой спросил он. — Я знал, что за мной придут. Но не думал, что пришлют кого-то с таким благородным лицом. У вас, Владимир Борисович, голова философа, а глаза убийцы. Противоречие.
— Вы знали Гусева?
— Как себя. Он приходил за солью. Но на самом деле — за другим. Ему мешал шум. Говорил, по ночам кто-то скребётся у окна. Хрипит. А потом вдруг исчезает.
Он сделал паузу, достал из-за пазухи короткий железный гвоздь и, не моргнув, проглотил его. Громко, медленно, словно хотел что-то доказать. Потом — откашлялся и продолжил.
— Здесь, в Анапе, всё не так просто, товарищ майор. У нас есть улицы, которых нет на карте. Люди, которых никто не регистрировал. Мы все здесь — остатки старого мира. Нас выгнали из цирка, но мы остались людьми. Кто-то — меньше, кто-то — больше.
Во дворе клиники сидел Лютый. Его звали так с детства. Настоящее имя неизвестно. Человек с отклонением — всеядный. Лежал на раскладушке, грыз стекло от разбитой бутылки. Я остановился и не сводил с него глаз.
— Он не опасен? — спросил я.
— Опасен, — ответил Бойко. — Особенно если на завтрак нет металлолома. А сегодня он голоден.
Лютый был похож на человека, которого забыли добить. Щёки ввалились, кожа серая. Но глаза — живые. Он уставился на меня и медленно выдавил из себя:
— Ты... мясо.
Я понял, что беседа окончена.
Следующий визит — в пансионат, где жил Гусев. Уборщица, седая женщина в платке, узнала его по фотографии и сказала странную фразу: «Он всё про окна спрашивал. Говорил, что кто-то стоит на подоконнике ночью, смотрит. Но на втором-то этаже, товарищ!»
Я не спал в ту ночь. Комната в гостинице «Волна» оказалась душной, с засаленными тюлями и странным пятном на потолке. За окном кто-то пел. Глухо. Ритмично. Без слов, будто детская считалка. Я не стал подходить к окну.
Утром я направился к Товарищу Пипке.
Официально — Анатолий Фрисс, карлик, бывший фокусник. Он жил в переулке, на заднем дворе бывшего циркового городка. Дом его состоял из прицепа, крыла от грузовика и старого унитаза, превращённого в клумбу. На входе — вывеска: «Не входи, если ты не видел сон».
Он встретил меня с лупой в руках.
— Вы пришли из сна. Я это знал. Вы были в чёрной шинели и несли зеркало.
— Вы видели это во сне?
— Нет. Я это нарисовал.
Он показал на стену. Там был набросок — человек с моим лицом, держащий зеркало, в котором пустота. Ни отражения, ни света.
— Гусев что-то искал, — сказал он. — Он пришёл ко мне неделю назад. Сказал, что его преследуют тени. И что в цирке кто-то умер. Но тело так и не нашли.
— Кто?
— Его звали Григорий. Он был частью другого. Он был приклеен к брату. Георгий — остался. Но теперь он... пустой.
Я знал, о ком он говорит. Сиамские близнецы — Георгий и Григорий. Легендарная пара акробатов. После неудачной операции по разделению один остался жив, но не целый. Как будто из него вынули душу вместе с плотью.
И если это правда — убийство только начало.
**
В Анапе было что-то неуловимо разлаженное. Город казался не настоящим — как муляж, выточенный из фанеры и обтянутый кожей. Лицо южного курорта — улыбка, вино, пляж — прятало то, что гнило в подвале. И именно туда мне предстояло спуститься.
Я разыскал Георгия в доме престарелых на окраине. Место это держалось на балансе какого-то профсоюза, и всё в нём пропахло формалином и бульоном. Бывший циркач жил в маленькой палате, завешанной простынями. Его лежачее тело казалось нелепо худым: кости, кожа и резкие, почти карикатурные черты лица. Он не моргал. Рядом на стуле — скомканная фотография: двое мальчиков-близнецов в блестящих трико, сросшиеся в районе позвоночника.
— Георгий Петрович? — Я подошёл ближе, представился, но он не отреагировал.
Медсестра, девушка в ватном халате, с тревожным взглядом, подошла вполголоса:
— Он не говорит. Уже много лет. Только иногда ночью смеётся. Или что-то шепчет.
— Шепчет? Что именно?
— Невозможно разобрать. Похоже на... латинские слова. Или рёв.
Я остался с ним наедине. Минуту. Две. И уже собрался уходить, как он вдруг поднял глаза. Они были мутные, но полные жизни. Медленно, будто с болью, он разжал рот:
— Он всё ещё со мной.
Голос был тихим, как шелест бумаги. Затем он снова замолчал. Задремал. Или ушёл в свой внутренний мир, где остался приклеенным к брату навсегда.
Позже я нашёл архивные фотографии операции — жуткие, зернистые, снятые в условиях старой советской больницы. Врачи, обложенные инструментами, две головы, два торса. И надпись на обороте: «Удаление невозможно. Риски не поддаются оценке». Но их всё равно разделили.
На следующее утро поступил новый сигнал: в районе улицы Чехова нашли труп без пальцев, с переломанным позвоночником. Мужчина — по словам очевидцев — вышел ночью из дома, чтобы вынести мусор. Обратно не вернулся.
Я был на месте через пятнадцать минут. Тело лежало лицом вниз, в зарослях акации. Лицо — как выжженное, кожа съежилась, будто от кипятка. Личность установили быстро — Касьянов Валерий Игнатьевич, техник сцены. Когда-то работал в труппе, обслуживал цирковую аппаратуру. Уволился в семьдесят девятом. С тех пор — сторож в пансионате.
Я пошёл в местное отделение милиции, где дежурным был капитан с фамилией Кулагин. Он держался отстранённо, с оттенком страха. Когда я предъявил удостоверение и завёл разговор о цирке, он только криво усмехнулся:
— Вы думаете, это люди? Те, что остались? Это... другое. Как будто время там не идёт. Они с годами становятся только страннее. Я когда-то был на допросе у этого вашего Пипки. Он говорил, что его брат живёт под полом и смотрит на него из щелей. А Бойко... Бойко вытащил из меня иглу — будто она там всю жизнь была.
Я уже знал, что следующая ниточка поведёт меня к архивам. Я нашёл их в подвале городского театра — старые папки, где смешались медицинские карты, цирковые афиши и вырезки из газет.
В одной из статей от мая тысяча девятьсот пятьдесят девятого года заголовок: «Ужас под куполом. Зритель исчез во время выступления». Подпись: «во время акта “летающий шар смерти” произошла поломка механизма. Один из зрителей из первого ряда исчез — на его месте осталась лишь шляпа и пятно влаги».
Рядом — фото: белый шатёр цирка, толпа, милицейский кордон. А за спинами — лицо. Выглядывающее из щели между двумя машинами. Лицо — не человеческое. Слишком вытянутое. Тёмные, глубоко посаженные глаза. Я прищурился. Оно смотрело прямо в камеру.
Я забрал фотографию с собой.
По дороге обратно в гостиницу ко мне подошёл человек. Лет шестьдесят, с перебитым носом и глазами, полными огня. Он не представился, просто сел рядом на лавку под вязом.
— Я был клоуном, — сказал он. — В тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Моё имя — никто не запомнил. А вот мой грим — да. Меня называли Плачущий.
— И что вы хотите мне рассказать?
— Здесь, в Анапе, жили не просто артисты. Мы были... хранилищем. Печатью. Которая удерживала его.
— Кого?
— Того, кто жил между тел. Между близнецами. Между братьями. Между голосами. Мы называли его Седьмой. Потому что он приходил каждый седьмой год. И забирал того, кто пытался уйти.
Я посмотрел на него. Он дрожал. Руки — как у алкоголика. Глаза — честные. Слишком честные, чтобы всё это было просто рассказом безумца.
Он встал и ушёл. Я больше его не видел.
Этой ночью я всё-таки уснул. И снился мне шатёр. Красно-белый. А под куполом — тело, висящее вниз головой, как будто оно только что сорвалось с трапеции. И шёпот — тихий, скребущий:
«Ты... следующий».
**
Утром я проснулся раньше будильника. Горло першило, как будто я всю ночь кричал. Шторы были распахнуты, хотя я помнил — закрывал их. В комнате стоял запах циркового грима, жирный, восковой, с примесью спирта. Я осмотрел окно — закрыто. Дверь на щеколде. Значит, либо я сплю наяву, либо кто-то умеет приходить во сне.
Я не стал завтракать. Вместо этого — поехал в дом культуры. Там сохранился архив личных дел работников местного цирка — ещё с шестидесятых. Старый завхоз провёл меня в подвал. Стеллажи, выеденные мышами, крошки бумаги, обрывки афиш. Но главное — я нашёл карточку с именем: Григорий Петрович Жестков. Сиамский близнец. Причина выбытия: «разделение неудачное, дальнейшее участие в труппе невозможно».
Но ниже было приписано от руки: «указание снять с учёта по распоряжению Г.В. Бойко». Это многое объясняло.
Я вернулся к Вилену. На этот раз он встретил меня с ледяной вежливостью. Без шоу. Без гвоздей.
— Вы начинаете задавать опасные вопросы, Владимир Борисович, — сказал он, разливая чай. — А здесь, знаете ли, есть вещи, которые лучше оставить в прошлом. Как капкан в высокой траве. Вы не видите, пока не наступите.
— Где Григорий? — спросил я. — Он ведь не умер. Вы его спрятали.
— Он не человек, — ответил Бойко после паузы. — То, что осталось от него… не должно дышать тем же воздухом, что и мы. После операции он стал… зеркалом. В нём отражались чужие желания. И страхи.
Я молчал. Он тоже. Чай на столе дымился, но мы оба знали — этот разговор ведёт только в одну сторону.
— Я отвезу вас, — произнёс он. — Но вы не вернёте это обратно.
Мы поехали на его машине. Жёлтые «Жигули», вся задняя полка заставлена птичьими черепами, засушенными змеями и пузырьками с мутной жидкостью. За городом, среди пустырей, стоял старый фургон — покрытый тряпками, без колёс. Дверь открывалась внутрь.
— Здесь он. Григорий.
Я вошёл. Темнота пахла железом. На стенах — рисунки углём: глаза, спирали, детские ладони. И среди них — человек.
Он сидел, повернувшись спиной. Без движения. На затылке — чернильное пятно волос. Я подошёл. Его кожа была бледной, как воск, но не мёртвой. Он дышал.
— Григорий? — тихо.
Он медленно повернулся. Лицо — словно наполовину стерто. Один глаз отсутствует, вторая половина — как у Георгия. Искажённая. Но в этом лице не было страха. Только тоска.
— Ты его не знаешь, — произнёс он, голосом, будто с двух сторон сразу. — Но он тебя знает. Он приходит, когда вы начинаете искать. Он живёт в разрывах. В разрезах. В попытках что-то отделить.
— Кто он?
— Я его чувствую… когда кто-то умирает с открытым ртом.
Я вышел вон. Не потому, что испугался. А потому что вдруг ощутил — я на шаг ближе к чему-то слишком древнему. Слишком голодному.
Вернувшись в город, я обнаружил тревожные новости. Исчез ещё один человек. Молодой официант. Пропал после смены. Оставил записку: «они идут по пятам, я чувствую гвозди внутри».
Я встретился с Пипкой.
— Он не прячется, — сказал карлик. — Он кормится. И теперь ты пахнешь для него, как кровь.
— Кто?
— Седьмой. Его имя не произносится. Его можно только выжечь.
— Где он?
— В зеркале. Внутри. Но не своём. В чужом. Вот в чём его хитрость. Он приходит не в тебя, а в отражение тебя. И начинает жить лучше, чем ты. Пока ты сам не захочешь уйти.
Я вышел от Пипки и поймал себя на том, что избегаю смотреть в витрины. В окна. Даже в собственные глаза в зеркале машины. Я не узнавал себя. Было чувство, будто я уже где-то сгорел. И теперь — копия. Дубликат. Из фольги и мыслей.
В ту ночь я снова увидел сон.
Арена. Пустая. Только один прожектор, бьющий в центр. Я стою под ним. На трибунах — силуэты. Один из них медленно встаёт. Рука его длиннее обычного. Он щёлкает пальцами.
И тогда из темноты выкатывается гроб. С моим именем на табличке. Я открываю крышку — а внутри… себя не нахожу.
**
Я встал рано, хотя толком не спал. Словно организм сам не давал уйти в глубокий сон, пока вокруг не станет ясно, кто враг. На подоконнике кто-то оставил два ржавых гвоздя. Я на автомате бросил их в урну, но в голове отметил — кому-то хотелось напугать. Или подать знак.
Утренний обход я начал с главврача психиатрического отделения, где, как выяснилось, некоторое время проходил лечение один из погибших — техник сцены Валерий Касьянов. Главврач, с виду сухой человек с бегающим взглядом, встречать меня не хотел. Но удостоверение КГБ всегда открывало двери.
— Касьянов поступил к нам с приступами паранойи, — сказал он. — Говорил, что "в зеркале кто-то живёт". Употреблял алкоголь. В конце лечения было явное улучшение.
— А были жалобы на галлюцинации, слуховые или визуальные?
— Только навязчивые идеи. Он считал, что его кто-то копирует. Но никаких признаков шизофрении не было.
— То есть он был опасен?
— Не для окружающих. Скорее, для себя. Но... я бы рекомендовал наблюдение.
Я запросил медкарту. В ней — стандартные записи. Но в конце один странный листок: рисунок. Схематичная арена, фигура с удлинёнными руками, и надпись карандашом: «он умеет быть мной, но я — нет». Возможно, просто метафора. Возможно, нет.
Я направился обратно в цирк — не под землю, как ночью, а официально. Допросить. Осмотреть. По документам, действующих артистов не осталось. Но жилой фургон у сцены говорил об обратном. На нём — кличка: «Бородач».
Дверь мне открыл мужчина лет пятидесяти, с грязными ногтями, в майке и потрескавшихся штанах. Представился как Николай Лукин, бывший ассистент иллюзиониста.
— Про Касьянова слышал, — сказал он. — Мы с ним пили вместе. Иногда. Он вечно болтал чепуху. Говорил, что Бойко всех нас проклял. Что сцена "забирает" тех, кто бросает дело.
— У него были враги?
— Враги? Ха. Да он сам себе был враг. После ухода из труппы слетел с катушек. Раз пять приходил ко мне среди ночи, просил переночевать. Один раз вообще с ножом явился. Говорит: "Если увидишь, что я захожу — не пускай. Это не я". А потом смеётся, мол, пошутил.
Я сделал пометку: нестабильное поведение. Агрессия. Вероятно, приступы психоза. Но всё же — от кого он прятался?
— А Бойко?
— Этот старый фокусник? Он у себя в "центре", как паук в банке. Все думают, что он тут колдует. А я думаю, он просто боится. Мы ведь все тогда ушли, а он остался. Знаете, почему? Потому что без зрителей он чувствует себя безопаснее.
Я вернулся в гостиницу. По дороге увидел, как Пипка — Анатолий Фрисс — кормит голубей на лавке. В пижаме, с чайником, словно из другого мира.
— Вас снова посетили сны, Владимир Борисович? — спросил он, даже не глядя.
— А вы откуда знаете?
— Лицо. У всех, кто встречал Его, после — одинаковое лицо. Уставшее.
— Вы о ком?
— О том, кто забирает память. Когда человек не помнит, кем был, он становится кем угодно. Даже убийцей.
Это была красивая фраза, но я уже слишком глубоко копал в другую сторону. Возвращаясь, я позвонил в управление. Попросил прислать досье на бывших участников цирка, проживающих в Анапском районе. Уже вечером получил краткую справку: тринадцать человек, из них шестеро — умерли. Двое — пропали без вести. Один — в заключении. Трое живут неподалёку. Среди них — человек по фамилии Ерёмин, прозвище Лютый. Участник дела о каннибализме, закрытого по психиатрической статье.
Вот он — первый серьёзный кандидат.
Я отправился в его дом. Маленький сарай у берега. На двери — ржавая цепь. Но внутри кто-то был. Слышалось дыхание. Я постучал.
— Ерёмин! Откройте! Комитет государственной безопасности!
Тишина. Я обошёл дом. За сараем — вкопанная яма, прикрытая жестью. Я поднял. Внутри — свежие останки. Объеденные кости. Ткани. Пакеты с мусором. И клочок рубашки, точно такой, как был на теле последней жертвы — официанта, исчезнувшего три дня назад.
Я вызвал милицию. Ерёмина задержали в тот же вечер в порту, где он пытался спрятаться на грузовом катере. При нём нашли нож и пачку паспортов. Официально — дело закрыто.
Но у меня внутри не было ощущения победы.
Ерёмин подходил. Сложился мотив, возможность, улики. Но не объяснялось другое. Зачем оставлять гвозди? Зачем исчезать с зеркала? Почему у жертв на лицах были не следы страха, а выражение... облегчения?
И главное — как объяснить, что в каждый из этих дней, с точностью до часа, телевизор в моей комнате включался сам и показывал статичный кадр: пустую арену.
**
Ерёмина задержали быстро — без сопротивления. Он даже не пытался оправдаться. Сел в «Волгу» милиции, как в поезд, и лишь спросил у водителя: «А вы — настоящий?»
Я присутствовал при первом допросе. Помещение старое, с облупившимися стенами и лампой на длинном проводе. Стул под Ерёминым скрипел при каждом его движении, но он сидел спокойно. Как будто давно ждал, когда всё это начнётся.
— Вы ели этих людей? — спросил я прямо, без обиняков.
— Нет, — сказал он. — Но я знал, кто ест.
— Кто?
— Он живёт между нами. Не в людях. В щелях. В зеркалах. В запаздывающих отражениях. Я просто чувствовал, когда он выходил. И тогда знал — кому скоро конец.
— Это не ответ, — сказал я. — Улики указывают на вас. Кровь на одежде. Фрагменты тел на вашем участке. Свидетели.
Он наклонился вперёд. Глаза стали серьёзными.
— Я не убивал их. Я просто следил. Я копал ямы, потому что они всё равно были бы в земле. Я пытался сохранить. По-своему.
Я вышел из комнаты.
Кулагин, капитан милиции, только развёл руками:
— Это не признание, но достаточно, чтобы упечь его лет на двадцать.
Я кивнул. С одной стороны — всё на месте: улики, мотив, поведение. С другой — слишком чисто. Слишком удобно. Словно кто-то подстроил финал, чтобы мы успокоились. Чтобы пошли по стандартному сценарию.
Я попытался разобраться в последних сутках каждого из погибших. Гусев — школьный учитель, замкнутый, жаловался на шум, но имел друзей, планировал ремонт квартиры. Касьянов — психически нестабилен, но на учёте не состоял. Последний — официант, недавно получивший повышение, собирался переводиться в Сочи. Ни у кого — следов депрессии, суицида, долгов, конфликтов.
Я решил снова поговорить с Георгием — тем самым, что выжил после разделения с братом Григорием. В его палате было душно, пахло валерьянкой и йодом. Медсестра сказала, что он почти не говорит. Но стоило мне войти — он приподнялся на локтях.
— Ерёмин — не он, — прошептал он.
— Кто тогда?
— Он не в теле. Он в повторении. В том, что не совпадает. Я знаю это, потому что я сам — копия. После того, как нас разделили, я чувствую, что... меня уже не полностью я.
Я записал его слова. Много раз. Потом перечитывал. Но всё равно не мог выстроить чёткую цепочку. Кто или что убивает этих людей? Ерёмин? Случайный маньяк? Или что-то незаметное?
На следующий день мне принесли заключение психиатрической экспертизы по Ерёмину. Шизофрения, параноидальный тип, галлюцинаторные эпизоды, ограниченная вменяемость. Впрочем, этого хватало. Дело готовилось к передаче в суд.
Я сидел у себя в гостинице, перелистывал страницы дела и чувствовал раздражение. Не удовлетворение, не облегчение. Раздражение. Потому что ключевые моменты не объяснялись.
Зачем гвозди? Почему жертвы исчезали ночью — всегда вблизи старого цирка? Почему, чёрт возьми, лица у них были не в ужасе, а в покое? И почему все они — по слухам — говорили об отражениях?
Я снова поехал к зданию цирка. Днём оно выглядело иначе: выцветшие стены, прогнившие канаты, сорванные афиши. Тишина. Я вошёл внутрь — и в пыльном воздухе услышал... шорох.
Лестница вела на старый технический уровень под ареной. Там был узкий коридор, почти заваленный щебнем. Но одна дверь открывалась внутрь — без замка. Комната пустая. Только зеркало на стене.
Зеркало — старое, с потёртой кромкой. Я встал перед ним. Смотрел. Минуту. Две. Свет от фонаря дрожал.
И вдруг — отражение чуть дёрнулось. На миг. Незаметно. Я стоял спокойно, но в зеркале моя рука... уже опускалась.
Я мигом вышел. И тогда понял: да, возможно, Ерёмин виновен. Возможно, это он. Но есть что-то ещё. Что-то, что не вписывается в рапорт. Не попадает под статьи УК. Не имеет паспорта.
Поздно вечером я сидел на набережной. В руках — дело Ерёмина. В голове — шум прибоя и одна мысль, как заноза: правда — не в том, кого мы поймали. А в том, кого не замечаем.
Я закрыл папку. На последней странице было фото — жертва, лицо крупным планом. А на столе рядом с ней — зеркало. И на нём… отпечаток руки. Не её. Большой. Нездешний.
Я выключил свет. И остался в темноте.
**
Утром я не пошёл в отделение. Ни в Центр, ни в цирк. Я взял фото с отпечатком руки и пошёл в местную фотолабораторию. Простую, полуразвалившуюся, с запахом проявителя и мятой бумаги. Там работал техник по имени Игнат. Молодой, с дурной причёской и вечным прыщом на лбу. Но руки у него были точные. А глаза — внимательные.
— Ты уверен, что хочешь увеличивать вот это? — спросил он, вглядываясь в снимок.
— Абсолютно. Мне нужен отпечаток. И всё, что ты сможешь вытянуть с фона.
Он покрутил плёнку, подстроил фокус, включил красный свет и начал работать. Минут через сорок он показал мне результат: отпечаток ладони на зеркале был чётким. Но он был... странным. Широким. Слишком широким. И — шестипалым.
— Это что, ошибка печати? — спросил я.
Игнат пожал плечами.
— Никак нет. Я десять раз проверил. Это не дефект. Отпечаток настоящий. Тут, кстати, кое-что ещё…
Он увеличил левый угол изображения — и вывел на бумагу тень. Человеческий силуэт. Прямо у края кадра. Вроде обычный человек, но голова наклонена под неестественным углом. Рука вытянута вдоль тела, будто он держит что-то, но само "что-то" скрыто за рамкой снимка.
— Кто это? — спросил Игнат.
— Понятия не имею, — сказал я. — Но спасибо. Ты мне сильно помог.
Я вернулся в гостиницу, ощущая, как напряжение в теле становится физическим. Челюсть сжата. Пальцы дрожат. Я знал, что Ерёмин не мог быть в комнате в момент этой съёмки. Его задержали за сутки до того. Значит, он не мог оставить отпечаток. Тогда — кто?
Один человек ещё мог помочь. Вилен Бойко. Его роль в этой истории была странной: он всегда рядом, но ни во что не вмешивается. Как будто уже знает конец и просто ждёт.
Я нашёл его в саду, за сбором трав. Он обернулся, будто чувствовал мой приход.
— У тебя глаза стали глубже, Владимир. Это плохо. Так у многих начиналось.
— У кого — "у многих"?
Он поставил корзину на землю и выпрямился.
— Те, кто задаёт слишком много вопросов, всегда начинают искать не ответы, а границы. А потом — оказываются по ту сторону.
Я показал ему снимок.
— Шестипалый отпечаток. Ты не удивлён?
Он взглянул — мельком. Потом отвернулся.
— Таких отпечатков у нас было с десяток. На зеркалах, на стекле фургонов. На теле дрессировщика, которого нашли в восемьдесят третьем. Но никто не искал пальцев. Все искали виновных.
— А вы?
— Я искал способ уйти незаметно. Но не получилось. Слишком поздно.
— Уйти от чего?
Он не ответил. Только снова взял корзину, поднялся и сказал:
— Хочешь правду? Зайди к Пипке. Он — архив. Даже если сам этого не хочет.
Анатолий Фрисс встретил меня в странном настроении. Он сидел в кресле и крутил в руках зажигалку.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не глядя. — У тебя стал другой голос. Более глухой. Такой был у Гусева за неделю до смерти.
— Расскажи мне про Григория. Про брата Георгия. Что с ним случилось на самом деле?
Он замер. Затем встал и принёс из угла старую коробку. Там были обрывки газет, записки, фотографии. В центре — карта с нанесёнными ручкой отметками. Все исчезновения за двадцать восемь лет. Одна и та же зона. Радиус — примерно четыреста метров от сцены старого цирка.
— Ты не поверишь, — сказал он. — Но я думаю, это не убийства. Это вытеснение. Те, кто исчез — не были убиты. Они были заменены. И те, кто их заменил… они делают вид, что ничего не помнят. И живут дальше.
— Ты видел хоть одного?
— Я видел своего отца. Через пять лет после похорон. Он шёл по набережной, ел кукурузу. Я крикнул — он посмотрел. И просто ушёл. Как будто мы никогда не были знакомы.
— Но если ты прав, — сказал я, — почему тела всё же находят?
— А ты уверен, что это настоящие тела?
Мне стало холодно.
Я отправился в морг. Попросил вскрытые фотографии тел. Сравнил — раны, зубной ряд, следы от травм. Всё будто сходилось. Но на некоторых фото... отсутствовали привычные детали: нет родимого пятна, шрам с детства исчез. Как будто тела — идеальные копии, немного "улучшенные".
Я всё глубже погружался в дело, которое с виду было простым: серийный убийца с каннибализмом. А по факту — пустая оболочка, в которую вложили ложь.
В ту ночь я снова вернулся к зеркалу под сценой. На этот раз — с камерой. Я поставил её напротив, включил запись и сел в тень. Ждал.
Прошёл час. Два.
И тогда, в отражении, я увидел себя. Но... не шевелился. А моё отражение — подняло руку.
Не я.
Отражение.
Оно улыбнулось.
**
Я не знаю, сколько сидел в темноте после того, как отражение улыбнулось первым. Мой мозг пытался найти рациональное объяснение — сбой камеры, галлюцинация от усталости, световое искажение. Всё, кроме одного: того, что я действительно это видел.
Когда я наконец отключил запись и посмотрел отснятое — камера всё зафиксировала. Я сижу неподвижно. Зеркало — тоже. Но в один момент фигура в отражении поднимает руку. Медленно, как будто прощается. Или приглашает.
Я сохранил плёнку и вынес её с собой. Под арены я больше возвращаться не хотел.
На следующее утро вызвал Кулагина. Мы сели в служебном кабинете городского отдела. Я показал ему запись.
— И что это, по-твоему? — спросил он, глядя в экран.
— Я не знаю, — ответил я. — Но точно не монтаж. Я сам сидел, я не двигался.
Кулагин почесал затылок.
— Послушай, майор... ты сам знаешь, что если мы это куда-то отправим, нас выкинут. В лучшем случае. В худшем — начнут копать. И докопаются до нас самих.
— Я не собираюсь отправлять. Но ты должен понимать: Ерёмин — не убийца. Его кто-то просто использовал как ширму.
Он кивнул. Но без веры. Просто по инерции.
Я решил провести эксперимент. Вечером того же дня я принёс в старый цирк большое зеркальное полотно, поставил его под ареной, в том самом помещении. Включил свет. И остался.
Первые часы — ничего. Только пыль, тишина, шелест мышей в щелях. Потом, около полуночи, я заметил движение.
Отражение снова начало вести себя иначе. Я сидел спокойно, но мой образ в зеркале наклонил голову вбок. Потом встал. Потом исчез. Просто ушёл за край кадра.
Я вскочил. Зашёл за зеркало. Никого. Только холод. Воздух стал другим — плотным, будто в подвал залезла вода.
Вернулся к записи. Просмотрел. Всё повторилось. Только теперь на последних секундах камера дрожала — словно кто-то прошёл слишком близко. Хотя я был один.
После этого я принял решение: вытащить дело из тени. Я поехал в Краснодар, поднял старые уголовные архивы, связанные с цирком. Многое было засекречено. Но нашёлся один рапорт — тысяча девятьсот пятьдесят девятый год. Младший следователь УНКВД докладывал о «психозах среди артистов», «странных снах», «необъяснимых голосах».
Фраза внизу была подчёркнута карандашом:
«Возможно, имеет место длительное психическое заражение через коллективную суггестию и структуру зеркального восприятия. Предлагается расформировать труппу и уничтожить все реквизиты».
Но этого не сделали. Их просто перевели в Анапу. С глаз подальше.
Вернувшись, я поехал к Георгию. Его палата была пуста.
Медсестра сказала, что он ушёл.
— Куда?
— Просто… ушёл. Говорил, что ему пора "навстречу брату".
Я спросил у главврача. Он развёл руками.
— Мы не могли его удержать. Он был в сознании. По всем правилам — дееспособен.
Я вышел в коридор. На лавке — газета. На ней — свежий заголовок:
«Пропал пенсионер. Последний раз видели рядом с территорией бывшего цирка».
Я понял, что это конец. Или начало.
Ночью я снова проснулся в холодном поту. На столе лежал новый гвоздь. Рядом — фотоснимок, тот самый, с шестипалым отпечатком. Но теперь… отпечатков было два.
Один — чуть меньше. Как будто рядом стоял ещё кто-то. Молча. Долго.
Я связался с Центром. Отправил материалы, копии записей, фото. Через два дня пришёл ответ. Короткий.
«Рассмотрено. Дело завершено. Ерёмин — основной фигурант. Убедительная просьба — не продолжать самостоятельные проверки. Благодарим за службу».
Последней каплей стал звонок. Анонимный. Мужской голос.
— Владимир Борисович? Это вы?
— Да. Кто говорит?
— Неважно. Вы не думаете, что он уже среди нас?
— Кто?
— Тот, кто улыбается раньше вас.
гудки
Я сидел у окна и смотрел в стекло. Там — я. Бледный. Уставший. Без сна.
Я моргнул. Он — нет.
**
Я доехал до Москвы. Вернулся в нашу комнату на Малой Ботанической. Коммуналка пахла как всегда — старым кафелем, стиральным порошком и чуть-чуть — тем, чего не хотелось бы знать. Окно скрипело, кровать продавилась ещё глубже. Всё на своих местах. И всё чужое.
Ира обняла меня крепко. Долго. Словно проверяла, я ли это на самом деле.
— Ты вернулся?
Я кивнул. Улыбнулся. Но внутри — тишина.
Анна Егорьевна звонила на следующий день. Спросила, как поездка. Я сказал — рабочая, как всегда. Она не спрашивала о деталях. Только сказала:
— Будь осторожен, Володя. Ты в последнее время… стал другой. Это по голосу слышно.
Прошло три дня. Я открыл ящик письменного стола. Там, под папками, лежал тот самый снимок — отпечаток шестипалой руки на стекле. Я не выбросил его. Не смог.
Каждую ночь — один и тот же сон. Я стою перед зеркалом. Смотрю. Молчу. А отражение говорит:
— Я теперь ты.
Я просыпаюсь. И чувствую — в комнате кто-то есть. Не шумит. Не дышит. Просто есть.
Иногда мне кажется — я забыл, как звучит мой собственный голос. Но когда Ира зовёт из кухни:
— Володя, ты дома?
Я отвечаю. Всегда.
Но иногда… мне кажется, отвечает не я.