Слушайте, я же не дура какая-нибудь. Училась, работаю, в интернете сижу. И вот эти все бабушкины присказки про полотенца — ну бред же полный! Тётка моя, Валентина Петровна, всё уши прожужжала: нельзя, говорит, рушники себе покупать, особенно с петухами. Дарят их или по наследству получают. А купишь — беда будет.
Ага, щас. В тридцать лет я от полотенца боятся буду.
Дело было в октябре. Серёга к родителям укатил на выходные, а я решила по ярмарке прошвырнуться. Знаете, что за ярмарки у нас бывают — всякого старья понавезут, туристы радуются. Хожу между рядами, смотрю на эту красоту рукодельную. И тут вижу — лежит рушник. Ну такой красивый, что аж дух захватило.
Представьте: полотно белое-белое, а по краям петухи золотыми нитками вышиты. Не какие-нибудь куцые петушки, а настоящие красавцы — хвосты пышные, гребешки гордые. Каждое пёрышко отдельно вышито, любо-дорого посмотреть.
Стоит за прилавком бабка — лет семьдесят, не меньше. Седая, в платочке, глаза светлые-светлые, аж неуютно становится. Смотрит на меня, как рентгеном просвечивает.
— Красивый, да? — говорит.
— Очень. Сколько просите?
— Тысячу. Но ты скажи — зачем берёшь?
Ну чудная, думаю. Зачем-зачем... В спальню повешу, красоту разводить буду.
А она как услышала — аж поморщилась. Что-то себе под нос забормотала, я не разобрала. Потом спрашивает:
— Замужем?
— Да, восемь лет уже.
— Ну слава богу, — вздыхает она. — А то девкам незамужним такие рушники — одна беда. Хотя и замужним... — не договорила.
Деньги даю, а она всё не отдаёт покупку. Смотрит внимательно так.
— Послушай меня, — говорит наконец. — Месяц не стирай его. Пусть привыкнет. И если что не так — сразу убирай, не упрямься.
Кивнула я, конечно. Какие проблемы могут быть с полотенцем-то?
Домой приехала — повесила над кроватью. Красота неописуемая! Комната сразу уютней стала, солидней что ли. Серёга вернулся, покряхтел немного — мол, опять старьё тащишь, но не поругался особо. Привык уже.
Дня три всё нормально было. Даже лучше обычного — дома спокойно как-то стало. А потом...
Серёга стал какой-то нервный. Приходит с работы — хмурый, придирается ко всему. Но странное дело — злился он почему-то именно в спальне. Зайдёт переодеться — и сразу морда кислая. Несколько раз видела — смотрит на рушник исподлобья, как на врага какого.
— Тебе что, полотенце не нравится? — спрашиваю.
— Да какое мне дело до твоих тряпок! — огрызается.
Но чувствую — дело именно в нём. В спальне атмосфера стала тяжёлая, душная какая-то. Серёга старается быстрее из комнаты выскочить, а ночью ворочается, стонет во сне.
Потом сны начались. У меня. Жуткие такие. Снятся мне старухи в чёрных платках, стоят вокруг кровати и шепчут что-то. Не кричат — именно шепчут, но я не понимаю, о чём. Только страшно очень. И петухи в этих снах живые — слетают со стены, по комнате ходят, на меня красными глазками-бусинками смотрят.
Просыпаюсь — сердце колотится, пот холодный. А рушник висит себе спокойно, как ни в чём не бывало. Но утром, когда солнце на него падает, мне кажется — петухи головы поворачивают, следят за мной.
Сначала думала — показалось. Потом стала специально проверять. Подойду к рушнику, рассмотрю — обычная вышивка, нитки, ткань. Отойду — опять ощущение, что наблюдают.
Спать стала в зале, на диване. Серёге говорила — спина болит, мягче тут. Он не возражал, сам уже отстранённый стал.
В ноябре начались опоздания. То работа задержала, то с друзьями встретился. А на рубашках запах появился — не духи женские, что-то другое. Сладкий такой, приторный.
Ссоры начались. По любому поводу. Но самое странное — ругались мы только в спальне. Зайдём туда вместе — и понеслось: ты такая, ты сякая. Хлопаем дверьми, кричим. А в других комнатах нормально общались.
— Что происходит? — орёт он. — Ты как чужая стала! Вечно напряжённая, спишь непонятно где!
А что сказать? Что боюсь полотенца? Засмеют же.
В декабре он признался — есть у него кто-то.
— Не специально, — бормочет. — Само получилось. Мы с тобой чужие стали, Лен. Уже два месяца как.
Два месяца — ровно столько рушник висел.
В январе ушёл совсем. Вещи собрал и говорит:
— Надоело тут. Дышать нечем в этом доме, какая-то гнетущая атмосфера.
Осталась я одна. С рушником этим проклятым.
Первые дни даже легче стало — напряжение спало. Но потом осознание пришло: восемь лет жизни псу под хвост. Планы, мечты — всё рухнуло за три месяца.
А рушник висит, как ни в чём не бывало. Даже показалось — петухи стали ярче, наглее что ли. Я в спальню вообще перестала заходить.
Наташка приехала помогать разбираться. Сидим на кухне, чай пьём, она меня утешает. Потом в спальню пошла за документами — и застыла.
— Лена, откуда это?
— Что?
— Рушник с петухами.
— Купила. А что такого?
— Да ты что! — аж побледнела она. — Моя бабуля всегда говорила: рушники с петухами — к разводу. Их нельзя покупать, только дарить. Петух — птица гордая, двух хозяев в доме не терпит. Одного выживет обязательно.
Мороз по коже пошёл.
— Серьёзно?
— Да я сама не верила никогда. Но вот смотри — когда купила?
— В октябре.
— А муж когда странный стал?
Считаю — октябрь, ноябрь, декабрь... Всё сходится один в один.
— Выбрасывай немедленно! — шепчет Наташка.
Сняла я рушник в тот же день. Хотела выкинуть — рука не поднялась, красивый очень. Спрятала на антресоли в пакете. Может, кому подарю. Хотя теперь сомневаюсь.
Серёга не вернулся. Женился на той бабе через полгода. Живут, говорят, душа в душу. А я одна сижу в пустой квартире.
Рушник до сих пор на антресолях лежит. Иногда думаю — может, совпадение? Может, мы просто изжились, а полотенце ни при чём? Но в душе знаю — купила я тогда не красоту, а беду свою.
Теперь над приметами не смеюсь. Всё в точности сбылось. И если кто спросит — не покупайте рушники с петухами. Пусть лучше старые полотенца висят, чем семьи рушатся.
Народ зря ничего не придумывает. Веками наблюдали, примечали. А мы, умные, всё лучше знаем.