Усопший крот.
Однажды, много лет назад, погожим летним днём, чем-то неуловимо похожем на сегодняшний, я находился на даче бывшей жены (тогда ещё не бывшей, само собой). Делать было нечего, заниматься хозяйством не хотелось (видимо, что-то в глубине души говорило мне о том, что хозяйство это никакого отношения ко мне не имеет и иметь не может). Выпить было невозможно по причине раннего времени и полнейшего отсутствия благоприятных обстоятельств. Душа была лишена покоя и испытывала неодолимое стремление пуститься прочь, к неизведанным берегам. Ничто не могло унять зуда дальних странствий, ничто.
«Да и катись оно всё конём!» - подумал я, выволок из дровяного сарая замшелый, полностью покрытый паутиной вельсипед марки «Салют» (или какой-то иной довоенной модели) и отправился в одиночное кругосветное путешествие по грунтовой дороге, ведущей, судя по тому, что никто и никогда по ней не ездил, в неизведанные сказочные дали.
Ласково светило летнее солнце, шебетали различные птицы, стрекотали насекомые, ветер шуршал травой в поле и листьями придорожных ив, по небу степенно и величественно проплывали огромные белоснежные облака.
По мере удаления от обитаемых областей душа всё более и более преисполнялась благодатью всего сущего и радостным трепетом в ожидании чего-то чудесного и невиданного ранее. Безыскусно мурлыкая под нос песни популярных в те годы исполнителей, я продолжал настойчиво крутить скрипучие ржавые педали.
Пахло травой, нагретой солнцем землёю и беспричинным, абсолютным счастьем. В низинах, в тени, делалось прохладнее и пахло болотом, но не затхло, а, наоборот, как-то очень ново, свеже и радостно. Солнце садилось и вставало, дни сменяли друг друга нескончаемой чередой, а я всё ехал и ехал, не в силах остановиться.
И вот, когда стало понятно, что край земли - вон за тем пригорком, сил больше нет, покрышки велосипеда изношены до корда, давно уже нет никаких дорог и тропинок и ехать дальше некуда и незачем, я остановился и хотел уж было прилечь на шелковистую траву, как вдруг увидел крота, уже лежащего на траве передо мной. «Ой! - подумал я довольно громко. - Кто это?» Крот не отвечал и не шевелился. Я легонько потрогал его пальцем. Никакой реакции. «Он умер, - понял я. - Умер совсем, бесповоротно. Ничего уже нельзя сделать. День продолжает оставаться прекрасным, но крота больше нет».
Я принялся разглядывать его. Крот был необыкновенно, невыносимо красив: бархатистая шерстка лоснилась на солнце, крошечные лапки с изящными коготками тихо сложены на груди, миниатюрный нос, два белых зуба и интеллигентные серебряные усы. Глаза закрыты или их нет. Маленький, словно детский хвост.
Я сел в траву и горько заплакал: «Как же это возможно? Он был такой маленький и хороший. Он никогда никого не обидел и не сделал никому ничего плохого. Как же он мог умереть?”
Удивительным образом, смерть крота (которого я не просто не знал по имени - мы вообще не были знакомы) стала для меня почти невыносимой утратой. Но солнце всё так же продолжало светить, птицы пели и облака неслись по небу всё так же величественно и неустанно. И я понял, что мы с кротом - не просто родные братья. Мы - одно и то же и являемся неделимой частью всего вот этого, большого и прекрасного. Всегда были и всегда будем и факт нашего рождения и смерти - лишь абстракция и условность. Нет никаких поводов горевать и плакать.
Я завернул крота в большой лопух, аккуратно перевязал травинкой, положил в подседельную сумку велосипеда (где предполагались быть «семейные» ключи, но конечно же не было ничего, кроме неизвестно чьих какашек и засушенных мух, замотанных в пыльную паутину) и повёз домой хоронить, стараясь не трясти велосипед на ухабах и сохраняя на лице торжественное выражение возвышенной скорби.
До дому оказалось неблизко, километров, наверное, десять или даже двенадцать. Пока я доехал, солнце стало клониться к закату. Я выкопал на дальнем огороде могилку, положил туда крота, засыпал её землёй и установил сверху надгробие в виде креста из маленьких ивовых веточек. Произнёс про себя приличествующие случаю слова, сжимая зубы, чтобы сдержать слёзы и уже только потом пошёл выпить за упокой большой души маленького крота.
Хотя, конечно, пьём (как и плачем) мы только о себе.
