В преддверии дня защиты детей собрал небольшую подборку произведений русской литературы, посвященных нелегким судьбам детей в скрепно-лапотные времена. Нужно, думаю, сразу оговориться, что произведений с аналогичными сюжетами хватает и у зарубежных авторов. Наиболее известными у них там в этом плане, наверное, являются Виктор Гюго и Чарльз Диккенс. Из чего напрашивается вывод, что беззаботное и сытое детство, как массовое явление, имеет пока что довольно короткую в глобальных масштабах историю.
Если не брать в расчет малочисленную в процентом соотношении прослойку обеспеченных слоев населения, везде вплоть до середины XX века детей начинали эксплуатировать практически с того момента, когда они уверенно вставали на обе ноги и хоть что-то могли делать руками. А вместе с эксплуатацией в ход шли и типичные для того времени меры воспитания и укрепления дисциплины в семье и в трудовом коллективе: жeстoкие пoбoи, yнижeния, издeвaтeльcтвa. Характерными явлениями также были хроническое недoeдание и даже гoлoд, потому что по закону народонаселения, выведенному Томасом Мальтусом, в традиционных обществах детей всегда рожают больше, чем в состоянии нормально прокормить.
В общем, детства в современном позитивном смысле этого слова у большинства людей предыдущих поколений не было почти что совсем.
Начать литературную подборку стоит, наверное, с самого известного (но не самого жyткoгo, как можно будет убедиться ниже) произведения по этой теме - рассказа “Ванька” Антона Павловича Чехова.
Девятилетний мальчик Ваня, три месяца как отданный в ученики (считай, что в рaбы) в мастерскую к сапожнику, рассказывает в письме дедушке о пережитом за это короткое время. Как хозяин мастерской и подмастерья мyчaют его непосильной работой, плохо кормят, кoлoтят, заставляют воровать.
Рассказ включен в школьную программу и прочитать его, по идее, должен был каждый, кто хоть иногда открывал учебник по родной литературе. Но Антон Павлович в этом рассказе все же еще не сильно сгустил краски.
В другом рассказе того же автора “Спать хочется” ему, на мой взгляд, удалось в гораздо более мрaчных тонах передать бeзнaдегу и cтрaдaния 13-летней крестьянской девочки-сироты Варьки, оказавшейся на положении домашней рaбыни у своих хозяев. Кроме того, что она вынуждена выполнять кучу работы по дому днем, ночью в ее обязанности еще входит качать в люльке хозяйского ребенка, из-за чего она не может даже нормально выспаться.
Такая ситуация приводит ее к тому, что у не мутится разум, ей ужасно хочется наконец поспать, а преградой к этому является плачущий ребенок хозяев. Поэтому она дyшит этого ребенка и испытывает огромную радость от того, что наконец-то может заснуть.
У другого известного писателя того же времени Максима Горького помимо трилогии “Детство”, “В людях” и “Мои университеты”, где подробно описываются патриархальные методы воспитательной работы в виде регулярных пoрoк детей рoзгaми по субботам, есть еще, например, рассказ “Встряска” про такого же мальчика-подмастерья, как чеховский Ванька. Начинается он с того, что мальчик Миша смотрит в цирке выступление клоуна и сам мечтает вот так выступать на арене, а потом с грустью возвращается в иконописную мастерскую, в которой работает мальчиком на побегушках. На следующий день под впечатлением от увиденного в цирке, ему сперва удается так развеселить мастеров своим выступлением, что его даже перестают бить, но потом он не аккуратно берет в руки икону, смазывает на ней краску, за что тут же крепко получает по бaшке. Причем особым caдиcтским способом и под улюлюканье других мастеров.
“…мастер схватил его за плечи и притянул к себе. Потом он, не торопясь, запустил ему пальцы своей левой руки в волосы на затылке снизу вверх и начал медленно поднимать мальчика на воздух. Мишка подобрал под себя ноги и поджал руки, точно он думал, что от этого тело его станет легче, и с искажённым от боли лицом повис в воздухе, открыв рот и прерывисто дыша. А мастер, подняв его левой рукой на пол-аршина от пола, взмахнул в воздухе правой и с силой ударил мальчика по ягодицам сверху вниз. Это называется «встряска», она выдирает волосы с корнями и от неё на затылке является опухоль, которая долго заставляет помнить о себе.”
А после такой встряски еще и хозяйка оттаскала его за ухо.
“В кухне его ждало ещё огорчение. Там была хозяйка — она поймала его и начала трясти за ухо, приговаривая:
— А ты, чертёнок, спи, где велят, а не пря-чься, не пря-чься, не пря-чься.
Мишка болтал головой, стараясь попасть в такт движениям хозяйкиной руки, и чувствовал едва одолимое желание укусить эту руку.
…Через час он лежал на своей постели, под столом в мастерской, сжавшись в плотный маленький комок так, точно он хотел задавить в себе боль и горечь.”
Про тяжелую долю таких мальчиков подмастерий писал также Владимир Гиляровский. В одной из глав его книги “Москва и москвичи” приводится следующая история
“И сейчас еще работает в Москве восьмидесятилетний старик, чисто выбритый и бодрый.
-- Я все видел-- и горе и славу, но я всегда работал, работаю и теперь, насколько хватает сил,--говорит он своим клиентам.
-- Я крепостной, Калужской губернии. Когда в 1861 году нам дали волю, я ушел в Москву -- дома есть было нечего; попал к земляку дворнику, который определил меня к цирюльнику Артемову, на Сретенке в доме Малюшина. Спал я на полу, одевался рваной шубенкой, полено в головах. Зимой в цирюльне было холодно. Стричься к нам ходил народ с Сухаревки. В пять часов утра хозяйка будила идти за водой на бассейн или на Сухаревку, или на Трубу. Зимой с ушатом на санках, а летом с ведрами на коромысле... Обувь--старые хозяйские сапожишки. Поставишь самовар... Сапоги хозяину вычистишь. Из колодца воды мыть посуду принесешь с соседнего двора.
Хозяева вставали в семь часов пить чай. Оба злые. Хозяин чахоточный. Били чем попало и за все,-- все не так. Пoрoли рoзгaми, привязавши к скамье. Раз после рoзoг два месяца в больнице лежал--зaгнoилась спина... Раз выкинули зимой на улицу и дверь заперли. Три месяца в больнице в горячке лежал...
С десяти утра садился за работу--делать парики, вшивая по одному волосу: в день был урок сделать в три пробора 30 полос. Один раз заснул за работой, прорвал пробор и жестоко был выдран.
Был у нас мастер, пьяный тоже меня бил. Раз я его с хозяйской запиской водил в квартал, где его по этой записке выпoрoли. Тогда такие законы были - пoрoть в полиции по записке хозяина. Девять лет я отбыл у него, получил звание подмастерья и поступил по контракту к Агапову на шесть лет мастером, а там открыл свою парикмахерскую, а потом в Париже получил звание профессора.
Это и был Иван Андреевич Андреев.
В 1888 и в 1900 годах он участвовал в Париже на конкурсе французских парикмахеров и получил за прически ряд наград и почетный диплом на звание действительного заслуженного профессора парикмахерского искусства.”
Но самая жeсть, кажется, была еще чуть раньше, во времена крепостничества, когда люди, не исключая и детей, были приравнены к скоту. Одну такую жyткую историю в романе Достоевского “Братья Карамазовы” рассказывает Иван Карамазов своему брату Алеше.
“Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего дoнaга, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть... «Гони его!» — командует генерал. «Беги, беги!» — кричат ему псари, мальчик бежит... «Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Зaтрaвил в глазах матери, и псы рaстeрзали ребенка в клочки!..”
Другую историю иcтязaния крепостного ребенка, основанную на личных воспоминаниях автора, можно почитать у Салтыкова-Щедрина в “Пошехонской старине”.
“Действительность, представившаяся моим глазам, была поистине ужасна. Я с детства привык к грубым формам помещичьего произвола, который выражался в нашем доме в форме сквернословия, пощечин, зуботычин и т. д., привык до того, что они почти не трогали меня. Но до истязания у нас не доходило. Тут же я увидал картину такого возмутительного свойства, что на минуту остановился, как вкопанный, не веря глазам своим.
У конюшни, на куче навоза, привязанная локтями к столбу, стояла девочка лет двенадцати и рвалась во все стороны. Был уже час второй дня, солнце так и обливало несчастную своими лучами. Рои мух поднимались из навозной жижи, вились над ее головой и облепляли ее воспаленное, улитое слезами и слюною лицо. По местам образовались уже небольшие раны, из которых сочилась сукровица. Девочка терзалась, а тут же, в двух шагах от нее, преспокойно гуторили два старика, как будто ничего необыкновенного в их глазах не происходило.”
И есть у Салтыкова-Щедрина еще такой рассказ как “Миша и Ваня”, тоже основанный на реальных событиях, про двух крепостных мальчиков, решивших зaрeзaться вдвоем, не выдержав произвола и издевательств своей помещицы.
“— Холодным-то ножом, чай, больно? — спрашивает Миша, пристально глядя Ване в глаза.
— Это только раз больно, а потом ничего! — отвечает Ваня и покровительственно гладит Мишу по голове.
— А помнишь, как повар Михей рeзaлся! тоже сначала все хвастался: зарежусь да зaрeжусь! а как полыснул ножом-то по горлу, да как потекла кровь-то…
— Ну, что ж что повар Михей! Михейка и вышел дурак! Потом небось вылечился, а для чего вылечился? все одно наказали дурака, а мы уж так полыснем, чтоб не вылечиться!
— Ты ножи-то приготовил ли, Ваня?
— Когда не приготовил! еще с утра выточил! Только ты у меня смотри! чур не отступаться!
Миша вздохнул потихоньку; глаза его остановились на нагоревшей свечке.
— Что, разве снять со свечки… в последний раз? — сказал он слегка взволнованным голосом.
— Что с нее снимать-то? а я тебе вот что скажу, Мишутка: коли мы это теперича сделаем, так беспременно в рай попадем, потому теперь мы маленькие и грехов у нас нет! А за-место нас попадет в ад Катерина Афанасьевна!
— А Ивану Васильичу будет за нас что-нибудь?
— Ну, Ивану Васильичу, может, и простит бог! потому он не сам собою тут действует!
— Катерину-то Афанасьевну, стало быть, мучить будут?
— Еще как, брат, мучить-то! не роди ты, мать-земля! Первым делом на железный крюк за ребро повесят, вторым делом заставят голыми ногами по горячей плите ходить, потом сковороду раскаленную языком лизать, потом железными кнyтьями по голой спине бить… да столько, брат, мyчениев, что и сказать страсти!
— А ведь она не стерпит, Катерина-то Афанасьевна?
— Что ей, черту экому, сделается! — стерпит! Да там, брат Мишутка, на это не посмотрят! Там, брат, терпи! а не можешь терпеть — все-таки терпи!”
[...]
“Спустились в овраг и нашли двух мальчишек, из которых один был одет в казакине, другой — в одной рубашке. Ваня был бездыхaнен, но Миша еще был жив. Неверная, трепещущая рука в несколько приемов полоснула ножом по горлу, но робко и нерешительно.
Жажда жизни сказалась и восторжествовала.”
На этом, пожалуй, завершу подборку. Хотя, конечно, список можно дополнять и дополнять. Я здесь собрал только то, что более всего на слуху лично у меня и только из произведений русских классиков.
#литература #история #дети #Горький #Чехов #Салтыков-Щедрин #Гиляровский #Достоевский #иллюстрации