Зазвонил телефон, несчастный и требовательный женский голос сказал, что это звонит Баранова, она знает, что Фёдор Фёдорович уезжает на фронт; но она звонит в третий раз, теперь с угла, из автомата, и он не вправе отказаться поговорить с ней десять минут!
Он не позволил себе отказать ей:
— Приходите, жду вас.
Женщина, которой он через несколько минут открыл дверь, была ещё не стара, одета в форму военного врача. Он помог ей раздеться, посадил за стол и предложил чаю. Но она поспешно отказалась, посмотрела на большие мужские ручные часы и сказала, что отнимет у него ровно десять минут, как и предупредила по телефону.
Что её муж погиб, она знает уже месяц, и уже месяц, как её старший сын, которому восемнадцать лет, узнав о гибели отца, ушёл добровольцем на фронт, и она одобрила это. Ей сообщили число, когда погиб муж, — 4 сентября...
— Но я только вчера, после долгих звонков, пошла к... — она назвала фамилию Ивана Алексеевича, — в надежде, что такой человек, как он, может знать больше других. И он действительно сразу же сказал, что муж выходил из окружения с вами, и рекомендовал обратиться к вам.
«Навязал крест и мне и ей на шею», — подумал Серпилин с долей сочувствия к этой независимо державшей себя женщине.
Серпилина было нелегко пронять, он верил сдержанным чувствам и сейчас в напряжённо звеневшем голосе женщины и в её глазах читал больше горя, чем если бы она разливалась тут перед ним слезами.
— Да, — сказал он вслух, — мы действительно вместе выходили.
Он говорил медленно, обдумывая тем временем сразу два вопроса: что ей сказать и что ей уже сказали? Сведения о гибели Баранова могли исходить только из уст Шмакова и из тех строевых списков, которые он сдал по выходе из окружения. Но включал ли Шмаков туда какие-нибудь пояснения или не включал и что ей сказали, этой женщине: то, что она говорит, или больше? Пожалели её, и в самом деле она не знает? Или знает больше того, что говорит, а у него, Серпилина, хочет проверить? Всё это было одинаково возможно и не противоречило искренности горя, которое он слышал в голосе женщины.
— Действительно, выходили вместе, и погиб он действительно четвёртого сентября. — Серпилин всё ещё до конца не решил, как говорить с ней, но она услышала еле заметное колебание в его голосе.
— Расскажите мне, пожалуйста, правду, всё, как было! Мне это важно, а главное, это хотят знать сыновья, прежде всего старший. Я обещала написать ему на фронт.
Но именно теперь, когда она сказала «скажите всю правду» и снова упомянула о сыне, Серпилин решил не говорить ей правды — ни всей, ни половины, ни четверти.
Он сказал, что встретил её мужа в конце июля, когда выходил со своей частью лесами из Могилёва на Чаусы, что муж её в условиях окружения, как и некоторые другие командиры, — эту фразу Серпилин выговорил с трудом, хотя она была только частичной ложью, — воевал рядовым бойцом и погиб четвёртого сентября, в самом начале боя, разыгравшегося в ту ночь при переходе шоссе. Сам он, Серпилин, не видел, как это произошло, но ему сообщили, что Баранов погиб смертью храбрых... Снова сделав над собой усилие, он сказал это не столько для неё, сколько для её сына, которому она будет писать на фронт.
— Так что, как видите, к сожалению, мало что могу добавить. У меня было там под командой полтысячи людей, и я не могу помнить все подробности о каждом. Шли мы тяжело, со многими боями и потерями, а в последнем бою, когда уже соединялись, потеряли половину людей. Вам, конечно, от этого не легче, но в живых из нас вообще осталось меньшинство...
— Может быть, вы чего-нибудь не договариваете? — Она испытующе посмотрела на Серпилина.
Сначала ему показалось, что его выдал тон, которым он говорил о Баранове, — но нет, кажется, он сдержался. Потом он подумал: может быть, её поразило, что муж — полковник — был у него, Серпилина, простым бойцом?
Но, продолжая смотреть ей в глаза, он понял, что правдой было не то и не другое. Просто она знала или угадывала в своём муже что-то такое, что заставляло её бояться за него. Как видно, она любила его, но при этом боялась: какой он будет там, на войне?
Она надеялась узнать о муже хорошее, для этого и пришла, и в то же время в глубине души боялась узнать плохое. А сейчас, когда Серпилин замолчал, заподозрила, что это плохое всё же было и лишь осталось несказанным.
— Может быть, вы всё-таки чего-то не договариваете мне? — повторила она.
«Может быть, может быть...» — мысленно сказал он. Но вслух ответил, что нет, он рассказал всё, как было, и пусть она напишет об этом сыну.
«Главное всё же не она, а сын!» — ещё раз подумал он.
На этот раз, кажется, она поверила.
— Я буду писать сыну и сошлюсь на вас.
— Что ж, ссылайтесь, — сказал он.
А про себя подумал: чёрт его знает, наверное, в этом ненавистном ему Баранове было что-то такое, за что его и сейчас ещё любит такая, как видно, хорошая женщина.
Он проводил её в переднюю и подал шинель. Она поблагодарила и ушла.
— Уже ушла? — входя, спросила Валентина Егоровна.
— Ну как, всё ей сказал? — не удержалась она.
— Ничего я ей не сказал! — недовольно ответил Серпилин. Он не хотел больше разговаривать на эту тему. — Сказал, что пал смертью храбрых.
— Не знала прежде за тобой привычки врать, — непримиримо сказала Валентина Егоровна.
— А ты полегче на поворотах! — рассердился Серпилин. — Сын пошёл добровольцем на фронт, мстить за отца. Так за кого же прикажешь ему мстить? За труса?
— А разве, кроме как за его дорогого отца, мстить не за кого? Если бы его отец был жив, значит, сыну можно не на фронт, а за Урал ехать? Не согласна!
(По К.М. Симонову*)
* Константин Михайлович Симонов (1915–1979) — русский советский писатель, поэт, общественный деятель, автор произведений о Великой Отечественной войне, среди которых «Живые и мёртвые», «Дни и ночи», «Солдатами не рождаются» и др.
«Понимать русский» в ВК — https://vk.com/rus_with_us
«Понимать русский» в ТГ — https://t.me/rus_with_us