Маму я хоронила почти в одиночку. Родственников у нас было мало, да и те — всё больше по телефону. Пара соседок пришли, Алла из маминого кружка, да отец, с которым она официально давно развелась, но которого всё равно звала не иначе как «тот предатель».
Я стояла над свежей могилой и не знала, что чувствую. Боль? Вину? Усталость? Может, всё сразу. Она была тяжёлым человеком, мама. Сильным, резким, одиноким. В последние годы почти не выходила на улицу, сидела на кухне, курила одну за другой, и всё твердила одно и то же:
— Не повторяй моих ошибок. Мужики — все одинаковые. Один раз поверишь — потом всю жизнь расхлёбывай.
Я знала, о чём она говорит. О моём отце.
Сколько себя помню, мама была на него зла. Не просто зла — озлоблена. Говорила, что он предал, ушёл к любовнице, оставил её с ребёнком и ипотекой. Что она его прокляла. Что он до конца жизни будет мучиться, как она. Я не спорила. Она плакала ночами, курила, иногда говорила с подругами шёпотом, чтоб я не слышала. Но я слышала. Всё.
Отец иногда звонил. Спрашивал, как дела. Хотел встретиться. Я соглашалась — редко, втайне от мамы. Мы ходили в парк, ели мороженое. Он был тёплым, спокойным, с вечно виноватыми глазами. Пытался что-то объяснить, но быстро замолкал.
— У тебя мама сильная. Ты её береги, — говорил он. — Она многое пережила.
Я не спрашивала, что именно. Мне казалось, я всё знаю.
После похорон я приехала в мамину квартиру, закрыть дела, собрать вещи. Воздух стоял тяжёлый, с запахом старого табака и луковых сухарей. Всё стояло на своих местах, как будто она просто вышла за хлебом. На столе — пепельница, в пепельнице — огарок сигареты, будто она не успела докурить. Рядом — её любимая чашка с оббитым краем.
Я начала с кухни, потом перешла в комнату. Всё складывала в коробки — платки, старые кофты, письма от ЖКХ, чеки. В ящике комода нашла коробку с подписями: «Не трогать. Моё». Открыла.
Старые фотографии. Мама и папа — молодые, красивые, в обнимку. На одной — он целует её в висок, а она улыбается, прикрыв глаза. Дальше — письма. Почерк отца, я сразу узнала. Сначала думала, что это его объяснения после измены. Но когда начала читать, поняла: всё было не так.
«Милая Нина. Я не знаю, как ты это переживаешь. Я сам — будто в чёрной воде. Но я обещаю тебе: я рядом. Я тебя не брошу. Мы справимся».
Я села на диван. Открыла следующее.
«Я снова звонил в больницу. Врачи говорят, стабильна. Сказали, что у таких детей часто бывают рецидивы. Я помолился. Ты не злись, я знаю, ты не веришь. Но мне нужно было во что-то верить. Я не могу потерять вас обеих».
Я пролистала штук двадцать. Во всех — забота, тревога, любовь. Не к другой женщине — к маме. К нам. Он всё знал про мою болезнь, он ездил в больницы, он ночевал в машине, когда не было мест в гостинице. Он не предавал. Он оставался, пока мама его не оттолкнула.
В одном письме он писал:
«Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть. Я виноват, что был слаб. Что не сдержал слёз, когда врачи сказали — может не выжить. Я просто вышел в коридор, сел на пол и зарыдал. Ты тогда сказала, что ненавидишь слюнтяев. А я не знал, как быть другим. Я люблю тебя. И буду любить всегда».
Я сидела, сжимая в руках пожелтевший конверт. Перед глазами стояла мама, худая, сжённая злостью. Не позволившая простить. Не позволившая любить.
Я позвонила отцу.
— Ты был прав, — сказала я. — Она действительно была сильной. Но и очень раненой.
Он молчал.
— Я нашла твои письма, — сказала я тише. — Ты не предавал.
— Спасибо, что сказала, — прошептал он.
Через неделю мы встретились у маминой могилы. Он положил белые хризантемы. Постоял. Сказал тихо:
— Прости меня, Нин. Прости, что не смог быть сильнее. Я хотел, но не знал как.
Я взяла его за руку. И мы стояли так, молча, впервые за долгие годы — вместе.