Сейчас 4:21. Я лежу на кровати и пишу. О чём? О том, как за окном моего дома, стоящего на самой окраине города, медленно, почти неохотно, начинает светлеть. Ещё минуту назад небо за плотными занавесками уличных фонарей казалось чёрным, а теперь в нём появилась сизая дымка — грязновато-серая, городская, но всё равно прекрасная в своей предрассветной тишине.
Воздух, пробивающийся сквозь щель в раме, пахнет иначе, чем днём. Нет въедливого запаха асфальта и бензина — только лёгкая сырость, холодок и едва уловимый аромат цветов с соседнего палисадника. Если прислушаться, сквозь редкие звуки ночного города — гул где-то далёкого поезда, редкие шорохи — просачивается что-то живое. Может, это ёжик шуршит в кустах под окном, а может, просто ветер шевелит прошлогодние листья в палисаднике.
Дом взрослый, и ночью он поскрипывает едва слышно, как будто потягивается во сне. Стены, прогретые за день, теперь остывают, и от них веет лёгкой прохладой. За окном, за забором, ещё темно, но фонари уже не кажутся такими яркими — их свет бледнеет перед лицом наступающего утра.
4:23. Небо над крышами соседних домов стало светлее. Не так, как в деревне — здесь нет этой чистоты красок, но всё же ночь отступает. Чёрные силуэты телеграфных столбов и спутниковых тарелок постепенно проступают на фоне неба, которое теперь не угольное, а скорее тёмно-синее, как чернила, разбавленные водой.
Где-то за спиной, в глубине дома, тикают часы. Их звук обычно не слышен, но сейчас, в этой тишине, каждое «тик» отдаётся чётко, будто отсчитывая последние минуты ночи.
Я не включаю свет — мне хватает того, что пробивается из-за штор. Комната в этом полумраке кажется другой — более таинственной, как будто в ней возможно всё. Тени от мебели вытягиваются, становятся мягче, и даже знакомые вещи выглядят иначе, будто на мгновение сбросили свою дневную оболочку.
4:35.
Где-то за домами, над фабричными трубами, небо начинает теплеть — не ярко, не так, как на открытой местности, но розоватый оттенок уже пробивается сквозь городскую дымку. Скоро проснутся первые люди, заведутся моторы, застучат каблуки по тротуарам.
Но пока — тишина. Пока — этот дом, я и утро, которое ещё никому не принадлежит.