Понедельник застал их врасплох — как будто ни один из дней до этого не имел настоящей даты. Алина ошалело смотрела на разложенные по столу таблетки, цеплялась взглядом за скомканные бумажки, забытые кем-то из прошлого себя. Нашла себя вдруг среди всего этого беспорядка — и снова потерялась.
В тот день она впервые по-настоящему решила уйти. Не вслух — самой себе. Эта мысль, будто назойливый комар у уха, звучала со вчерашнего вечера и гудела в каждой клетке.
Она не брала трубку, когда звонил Максим. На работе объяснялась сухо и бесстрастно: «Всё хорошо, просто устала».
Весь день тянулся по замкнутому кругу: уроки-перемены-кабинеты-чайник-звонок-уход домой. Только вот «домой» стало понятием зыбким — каким-то не её.
Максим тоже не спешил. Все его дела на работе вдруг стали важнее. Он задерживался, писал отчёты с надрывом, лишь бы позже вернуться в квартиру, которая перестала быть уютным островком для двоих. Привычка поддерживать разговор исчезла. Вместо неё вырастали новые ритуалы одиночества — пялиться в ноутбук, жевать ужин на скорую руку, хмуриться на любое движение Алины.
В тот вечер она не зажгла свет на кухне. Не нарезала хлеб, не ставила чайник. Оделась в первое попавшееся, сунула в рюкзак какие-то вещи — даже не считая нужным, что именно.
Когда Максим зашёл, увидел прощальный взгляд. На пороге стояла та самая их Алина — терпкая, молчаливая, шальная. Та, какой он её впервые полюбил, но теперь не понимал.
— Ты куда?
Голос его раздался слишком близко, но не вызвал ни тревоги, ни злости.
Она потупилась, долго выбирала слова — как будто боялась сказать что-то не то.
— Я останусь у мамы. Нужно подумать. Это не угроза, Максим. Я устала… от всего чего-то ждать.
Он не подошёл ближе, не стал обнимать, не умолял остаться. Только губы сжались тонкой привычной линией, и в глазах появилась усталость — слепая, злая, как у больного ребёнка.
— Всё на тебе, да?
Фраза получилась жалкой, но настоящей.
— Максим, ты правда хочешь так? Я больше не могу быть сильной только потому, что “так надо”… Мы оба больше не можем.
Ответа не было. Они смотрели друг на друга сквозь пелену дождя за окном, как птицы в разных клетках одной комнаты.
Молчали долго.
В конце концов, она повернулась, схватила рюкзак и — впервые со времени свадьбы — вышла из двери не оборачиваясь.
Коридор показался чужим, даже грязный коврик стал вдруг милым, нужным. За спиной Максим неловко прислонился к двери. С той стороны тоже была жизнь, но для него она вдруг стала слишком тесной.
Вечером она сидела на подоконнике у мамы — смотрела в окно, слушала, как по крыше бегут капли, и не плакала. Всё внутри будто онемело, остыла прежняя злоба. Совсем тихо стало.
Мама суетилась на кухне, ставила чайник, спрашивала:
— Что случилось, дочка?
— Всё хорошо, мам. Только устала.
Мама не верила, но не настаивала.
В эту ночь Алина впервые задумалась: а в чём, собственно, счастье? Что, если оно не только в том, чтобы быть кем-то нужной, ждать одобрения, ждать результата?
Просто жить — может, в этом и есть самое важное.