Весна окончательно разлилась по городу: брызги луж, терпкая сырость подъездов, нескладные птичьи гаммы под окнами. Алина собиралась на работу, шуршала баночками с лекарствами, примеряла к лицу разные маски — улыбку, усталость, безразличие. Она худела незаметно даже для себя. Из зеркала на неё смотрели глаза, потерявшие прежний огонь.
На кухне опять — война без слов.
Максим ел на ходу, читал новости в телефоне, как будто прячется за экраном от настоящей жизни.
— Ты чего не ешь?
— Не хочу, — коротко отрезала Алина, беззвучно заталкивая хлеб в муку.
— Опять всё не так?
Она резко обернулась, едва не бросив ложку на стол.
— Всё не так, всё не то… Ты сам как тень. Домой приходишь — слов не выдавишь! Или только вечером, когда «надо»… — голос дрожал.
Максим бросил телефон, шумно вздохнул.
— А ты? Ты месяцами молчишь, как будто меня нет! Думаешь, мне легче? Всё по расписанию — даже…. Даже это!
Он бросил взгляд мимо неё — кажется, впервые за месяц посмотрели в глаза.
— Не надо! — воскликнула она, срываясь, — Я что, специально? Я тоже тут живу! Мне… мне страшно.
Впервые за долгое время Алина закричала во весь голос — режуще и неожиданно даже для себя.
— А мне не страшно? — устало спросил Максим.
— Нет, потому что ты — мужчина! Ты не чувствуешь этого… пустоты, вот тут! — она ткнула себя в грудь — и всхлипнула.
— Я тоже… — начал было Максим, но не договорил. Плечи его ссутулились, как после тяжёлой физической работы.
— Я уеду… Если хочешь, я поеду к маме. Отдохну. Или… — отчаяние вязло в горле горьким комком.
Максим долго молчал, потом накрыл ладонью стол, наклонился:
— Я не знаю… Просто не знаю, как ещё быть.
Их голосов будто не слышно. Несколько секунд — только тикание старых часов над дверью.
Раньше это было смешно: они спорили, мирились, перебрасывались словами — а теперь каждая фраза осталась, как колючка, прямо под кожей.
Вечером Алина закрылась в ванной. Параллельно с водой по лицу текли слёзы — горячие, детские. Хотелось свернуться калачиком на полу и исчезнуть, вытащить из себя всю усталость, всю вину.
Она достала свой старый дневник — тот самый, что начала вести в двадцать:
«Я думала, любовь — это всегда вдвоём. Но иногда… проще одному. Если вдвоём — слишком больно…»
К ручке липли слёзы. Она вдруг поняла — потеряла себя. Остались только врачебные указания, уколы по времени, циклы, тесты, диеты и эти вечные разговоры про «пора» и «надо».
Максим так и не вошёл в ванную. Уснул на диване, раскинув руки, будто отгораживался ото всех.
В доме была глухая тишина, где даже старый кот на подоконнике не решался мяукнуть.
Ночью проснулся короткий ливень. Сквозь щель в окне доносился запах мокрого асфальта, остужая разгорячённое сердце Алины. Она смотрела на силуэт мужа — по привычке, издалека.
Когда они так разучились быть рядом?
Но утром снова нужно было вставать.