Алина шла по школьному коридору, стараясь держать плечи прямо и улыбку — ровно настолько, чтобы никто не заметил лишнего. Раннее утро тягуче царапало окна бледными лучами, мелки ломались в её руках чаще обычного, дети громко шумели в раздевалке. Они — маленькие, большие, с вечными загадками и заразительным смехом. Только сегодня этот смех был для неё где-то совсем в стороне.
— Алина Сергеевна, вы сегодня как будто в облаках, — подмигнула ей Оля из параллельного класса, — всё норм?
«Да. Всё хорошо», — и чуть громче, чем надо, рассмеялась Алина.
В учительской уже собирались разговоры, что-то обсуждали, шушукались. Она всегда избегала разговоров о детях — своих или чужих.
Но сегодня Марина Васильевна, завуч, ловко повернув тему, почему-то вдруг спросила:
— А вы с Максимом всё откладываете, Алиночка? Не пора ли вам подумать…
Слово «пора» звякнуло где-то в ребре.
Она не помнит, как ответила. Помнит только, что лицо отливало горячим, ладони вспотели, и первым делом хотелось спрятаться — под стол, за ширму, куда угодно: лишь бы не встречаться с этими глазами.
День пролетел медленно — будто вязкое молоко лилось в стакан. Помнятся только отрывки: крики учеников, доска, исписанная трёхэтажными буквами, звонки и звук стекла — кто-то разбил стакан с водой. Всё, как в дурном сне.
Домой перед вечерними сумерками возвращалась налегке. Странная привычка — идти кружным путём, через парк, несмотря на слякоть и лужи. Под ногами потемневший снег, редкие воробьи, после дождя осталась весенняя дымка. Алина с трудом ловила дыхание.
Мысленно прокручивала тот разговор из учительской, вспоминала — иногда злость, иногда стыд. Почему взрослым людям кажется, что можно так просто вторгаться в чужое? Навязывать правила? Решать, что пора?
Вечер.
Дома тихо. Максим задерживается — сегодня совещание. Или задерживается специально? Последние недели он приходил всё позже, и каждый раз у Алины возникало острое чувство: быть одной ей… легче.
За стенкой телевизор включила соседка. Там — очередное шоу: обсуждают детей, семьи, браки. Пестрые, усталые лица, хлопающие зрители.
Алина пошла в душ, медленно намылила руки до скрипа, смотрела, как вода стекает по кафелю. Почти не думала, не чувствовала. Затянув волосы полотенцем, вышла в коридор — и тут услышала, как хлопнула входная дверь.
— Я дома, — негромко, будто извиняясь, сказал Максим.
Он не глядел в её сторону, скинул сумку, снял ботинки.
— Ужинать будешь?
— Можно позже, — ответил он, выдавил улыбку.
Паузы становились длиннее с каждым днём. Быт цеплялся за них, будто нарочно.
Легли в кровать — спиной друг к другу. Алина долго смотрела в потолок, считала тени от фар за окном, прислушивалась: дышит ли он? Каждая его вздох, каждый лёгкий поворот тела был тревожным вопросом: ждёт ли он чего-то? Надеется ли? Или, как она, лишь терпит этот долгий вечер?
— Ты не заснула? — вдруг шепчет Максим.
— Нет.
Снова молчание, растянутое, как тугая нитка. Никто не отважился её оборвать.
За стенкой затихли новости, потянулся ночной дождь — тонко бил в стекло. Вместе с дождём навалилась тоска: как будто где-то очень далеко капает вода…
И вся их жизнь — тоже тонкий, но неумолимый стук.