С утра Лера приходила первой. Её каблуки звенели по коридору. Восемь сорок. Строго до девяти — кофе, включение компьютера, макияж безупречен, блузка — без белья под ней. Это важно. Директор любил, чтобы «без следов от чашечек».
Она была его секретаршей. В самом откровенном смысле слова.
Никто в офисе об этом не говорил, но знали все. Кто-то завидовал — он платил ей больше, чем заместителям. Кто-то презирал. А ей было… всё равно.
С девяти до восемнадцати она была его. Улыбка на совещании, грудь, если он прижимал сзади, мягкое «да, Пётр Алексеевич», когда он стягивал с неё юбку, шепча «мне нужно снять стресс».
Порой он оставлял деньги в сумке. Порой — ничего. Говорил:
— Ты же понимаешь, что у нас всё честно. У тебя — выгода, у меня — расслабление.
Лера понимала. И соглашалась. Без слёз, без надрыва. Просто потому что она так выбрала. Потому что когда-то мечтала быть актрисой, а оказалась в бухгалтерском аду, где за улыбку платят больше, чем за диплом.
Но всё менялось в восемнадцать ноль-ноль.
После работы она ехала через мост. В маленькую съёмную квартиру на другом конце города, где пахло ванилью и тёплым пледом. Где её ждал он — Костя.
Он не знал, где она работает. Не спрашивал. Не интересовался, откуда у неё дорогой телефон или новое пальто. Просто открывал дверь, когда она звонила. Просто целовал и говорил:
— Ужин тёплый. Ты как, сильно устала?
Она всегда говорила «нет». Потому что здесь она не была усталой. Здесь она снимала шпильки, надевала футболку и садилась к нему на колени, уткнувшись в шею.
Он гладил её волосы. Иногда — просто держал за руку. Иногда — брал, как будто чувствовал всё, что было днём, и стирал это каждым поцелуем, каждой лаской.
Именно у него она могла расплакаться, если хотела. Засмеяться вслух. Заснуть, уткнувшись в его грудь. Он не требовал. Не сравнивал. Не выспрашивал.
Он просто любил. Или, по крайней мере, что-то очень на это похожее.
Однажды вечером она пришла позже обычного. Пётр Алексеевич задержал. Заставил встать на колени в кабинете. На лице — привычная маска, внутри — пустота. Только бы успеть к Косте до девяти. Там она снова станет собой.
Костя открыл дверь. Улыбнулся.
— Поздно. Всё остыло.
— Я разогрею.
— Не еду. Себя.
Она стояла, прижавшись спиной к стене, а он смотрел на неё внимательно.
— Можно я тебя просто обниму?
Лера кивнула. Он подошёл, крепко прижал. И тогда она не выдержала. Слёзы. Тихие, как дождь. Он не спрашивал. Только гладил по волосам.
— Ты хорошая. Какая бы ты ни была. Понимаешь? — шепнул он.
И в этот момент ей стало страшно. Потому что впервые за долгое время ей захотелось, чтобы кто-то видел её не с девяти до шести, не с задранной юбкой и улыбкой. А настоящей. Сутулой, уставшей, без тонны макияжа.
На следующий день она сказала директору:
— Я хочу уволиться.
— Что? Ты спятила? Ты же ничего не умеешь.
— Я умею чувствовать. А вы — нет.
Он молчал. Потом выдал:
— Ладно. Только будь уверена, что не пожалеешь.
Она пожала плечами. И ушла. Без сцены, без хлопка двери. В первый раз за долгое время — в простой водолазке, без макияжа, без страха.
Костя встречал её с цветами.
— А ты не хочешь мне всё рассказать?
Она замерла.
— Знаешь?
Он кивнул.
— Догадывался. Я же не слепой. Но знал: сама скажешь, если захочешь. Мне не нужен отчёт. Мне нужна ты.
Она заплакала снова. Только на этот раз — от облегчения. Потому что нашёлся человек, которому не надо было объяснять. Которому не нужно было лгать. Ради которого стоило начать заново.
Теперь она вставала позже. Работала в маленьком салоне красоты — на ресепшене. Там платили скромно. Но честно. А Костя… Костя всё так же встречал её с пледом и ужином. И иногда, глядя в окно, Лера думала:
«Быть нужной и быть желанной — две разные вещи. Но быть любимой — это совсем другое. Это когда тебя любят и в девять, и в шесть. И даже в три часа ночи, если ты проснёшься и захочешь обнять.»