Между живыми и забытыми....
Дорога к кладбищу была старая, разбитая. Как будто её не ремонтировали с тех пор, как здесь хоронили последние воспоминания. Артём ехал молча, не включая музыку. Каждый гул колёс по ямам звучал, как отбивка сердца. В груди — тяжесть. Не страх. Ожидание.
Уже начало темнеть, когда он остановился у кованых ворот. Надпись на арке была почти стёрта временем, но два слова различались ясно: «Покой и Правда».
Он вошёл.
Старое кладбище встретило его влажным ветром, запахом мха, сырой земли и чего-то ещё — будто воспоминания тоже имеют запах. Он шёл медленно, считая шаги. Карта, присланная в коробке, вела его к западной части — к склону, где почти не было дорожек, где кусты накрывали надгробия, как покрывала.
Он остановился у нужной могилы. Камень — треснувший, имя — выбито не до конца. Видно, буквы осыпались. Но дата смерти… она была пугающей: завтрашний день.
Он замер.
— Ты здесь, потому что уже перешёл черту, — произнёс женский голос.
Артём медленно обернулся.
На скамейке у соседней могилы сидела женщина. В чёрном плаще. Волосы светлые, в глаза — будто в воду глянешь: глубоко, мутно, и нет дна.
— Ты знала, что я приду?
— Я знаю всё, что связано с тобой. Я — третья.
— И ты… моя ложь?
Она качнула головой.
— Нет. Я — то, что ты потерял. Не солгал. Не отверг. А забыл.
Она поднялась, подошла ближе. В руке — маленькая записная книжка. Потёртая, почти развалившаяся.
— Возьми. Это — твои письма. Ты писал их, когда был ребёнком. Но не отправил. Потому что думал, что это глупо. А они — самые честные слова, что были в тебе.
Он взял блокнот. Руки дрожали.
Открыл наугад.
"Мама, ты снова не пришла. Сегодня мы делали поделки, и я сделал для тебя. Но ты, наверное, опять устала. Я не злюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: я всё равно люблю тебя. Даже если ты забыла, как я выгляжу."
Он закрыл глаза. Сердце сжалось. Ему было девять, когда мать уехала в другой город, якобы на «временную работу». И больше не вернулась.
Женщина рядом тихо произнесла:
— Ты сделал вид, что не скучаешь. Что тебе не больно. И с того момента начал забывать, как чувствовать по-настоящему.
— Я… я не знал…
— И теперь ты не можешь отличить любовь от привычки, правду от красивых иллюзий. Лея — может быть всем. Но без сердца — она будет пустотой.
— Я хочу помнить.
— Тогда посмотри.
Она коснулась его лба.
Мир дрогнул.
Артём стоял у окна. Мальчишка, худой, с огромными глазами. Он смотрел, как во дворе чужие мамы забирают детей. А он — остаётся. Потом — садится за стол. Пишет. Плачет. И снова пишет. Вечерами он говорил с Лешим в шкафу, с котом на чердаке, и с Леей — выдуманной девочкой из сна. Та обнимала его и говорила: «Я не уйду. Я — твоя».
Он открыл глаза. Стоял снова на кладбище. Женщины рядом не было.
Но на её месте — коробка. Внутри — четвёртая часть подвески. Теперь она светилась. Словно знала: осталось немного.
Он подошёл к надгробию, на котором была дата смерти — завтрашняя. И вдруг понял: имя там не стерлось. Оно просто не было выбито. Потому что ждалось. Его имя.
Артём.
Он стоял у собственной могилы. Живой — и мёртвый одновременно.
На надгробии появилась надпись:
"Ты забыл себя. Пора вспомнить."
Он сел рядом. Дождь начал моросить, капли били по листве и камню. Он долго смотрел в землю, как будто в ней был ответ.
А потом встал.
Шёл по аллее назад — и сердце билось ровнее. Он чувствовал: эти встречи — не конец. Это пролог. Ему только предстоит понять, кто он, кем был… и кем хочет стать.
На выходе его ждала машина. Черная. Лея сидела за рулём. Без слов открыла дверь.
Он сел рядом. Молча.
— Ты был на третьей двери, — сказала она.
— Да.
— Что чувствовал?
Он посмотрел ей в глаза.
— Потерю. И покой. Словно я принял, что часть меня — мертва. Но остальное всё ещё борется.
Она кивнула.
— А дальше — четвёртая. Самая опасная.
— Почему?
— Потому что там ты не будешь один.
Он не спросил, кого он там встретит.
Он уже знал: дальше — не воспоминания. Дальше — те, кто ещё жив. И кто не простил.