Я не всегда был чудовищем. Это пришло позже — как нужда, как жар в голове, как запах жареного мяса на пепелище. Меня звали Сергей Мельников. Теперь — «Соломщик». За то, что режу людей как снопы. За то, как хрустит их плоть под моим тесаком.
Но всё началось не с ножа. Всё началось с хлеба.
Третьего дня, после того как Москва сгорела в огне, я был всё ещё человеком. У меня была жена. Её звали Наталья. Маленькая, смеющаяся, пахнущая хлебом. Мы жили на краю Марьино, в бетонной девятиэтажке. Когда упала последняя телебашня, и над городом повисла чёрная тишина, я всё ещё верил, что нас спасут. Что МЧС пробьётся. Что армия вычистит улицы.
Через неделю я жевал резину с подошвы кроссовка, запивая её дождевой водой. Наталью я закопал на третий день, когда она перестала дышать, задыхаясь в горячке. Не от вируса. От страха.
Когда мясо исчезло с улиц, исчезли и те, кто не был готов убивать. Остались такие, как я.
Первого я встретил у «Братиславской». Он шатался, весь в крови, но не как зомби — он был жив. Говорил, что зовут его Артур, что он с Юга, с какого-то автосервиса. Сначала мы держались вместе. Искали припасы. Прятались. Дрались. Потом... Потом он убил мальчика ради консервов. Сунул ему отвертку в горло. Сказал: «Либо мы, либо он».
В ту ночь я не спал. Вспоминал глаза того мальчика. Как он смотрел — не умоляя, а просто... вглядываясь. Как будто пытался понять, зачем мы это делаем. А потом я понял: Артур не просто выжил. Он изменился. Ему нравилось убивать.
А мне — нет. Тогда ещё — нет.
Нас становилось всё больше. Люди, пережившие первые месяцы, прятались по подвалам, торговым центрам, теплотрассам. У кого-то ещё оставалась надежда — у тех, кто рисовал знаки «Помогите» на крышах. Но вертолёты больше не прилетали.
Когда пришёл первый мороз, мы остались втроём. Я, Артур и один сектант с улицы Люблинской. Тот молился на какую-то странную икону, выкованную из крышки от бойлера. Говорил, что все зомби — это «обличённые в плоть демоны», и что нас ждёт очищение.
Очищение пришло через пищеварение. Через голод, который сводил с ума. Артур первым произнёс это вслух:
— А если не мертвецов есть… если свежего?
Я не ответил. Но позже, когда сектант задремал, я слышал, как скребутся ножи. Как пахнет мясо. И утром... я не остановил Артура. Не потому что был за. А потому что был голоден.
С того дня — всё изменилось. Мы перестали искать еду. Мы начали искать людей.
Каннибализм стал нашей валютой. Мы собирали таких, как мы. Кто однажды попробовал и уже не мог отказаться. Кто чувствовал, как возвращаются силы, как яснеет разум. Кто начинал верить, что это и есть новая форма жизни. Что человечность — это слабость. Что тот, кто не может разрезать себе подобного, — пища.
Я стал для них «Соломщиком», потому что работал быстро. Потому что знал, как разделывать. Потому что не рвал, как зверь, а резал — чётко, аккуратно, по суставам. Они приносили мне тела. Я превращал их в мясо.
В старом ресторане на набережной мы устроили первый пир. Там был запах приправ, масла, хлеба из остатков муки. Мы не говорили вслух, что это за мясо. Но все знали. И все ели.
Я смотрел на их лица. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Кто-то дрожал, закатывая глаза от вкуса. Мы стали другими. Не зомби. Но и не людьми.
Потом мы решили назвать себя. Не бандой. Не сектой. Обществом. Обществом Сильных. А за стенами ресторана — Москва всё ещё горела. И среди теней я уже видел, как к нам тянутся другие. Сначала из страха. Потом — из желания. Потом — из вкуса.
**
Мы делили территорию, как в старых книгах делили землю князья: ножом, огнём и страхом. Наш район — улицы от Текстильщиков до станции Печатники — стал бастионом. Здесь не было армейских постов, не было электричества. Зато были наши правила.
Каждую ночь я выходил в разведку. Иногда один, иногда с двумя-тремя «мясниками». Мы называли так тех, кто прошёл полный круг: поймал, зарезал, приготовил. Без лишних вопросов. Я учил их. Не просто убивать. А превращать охоту в ритуал. В обряд. Потому что без смысла — всё превращается в скотобойню. А мы не скот.
Однажды, у старого кафе на улице Полбина, мы нашли одного из «Земля-Братства». Их было много в районе Выхино. Они держались вместе — мужчины с акцентом, с острыми глазами, с кувалдами в руках. Этот был ранен, с распоротым боком. Он попросил воды. Я дал.
Он сказал:
— У вас тут мясо. У нас — земля. Когда зима придёт, вы к нам приползёте. На брюхе. А мы — не дадим. Потому что мы помним, кто мы.
Я ударил его ножом. Один раз. Быстро. Не из злости. Просто потому что больше нечего было сказать.
В один из дней, на юге, ближе к Люблино, наши разведчики наткнулись на патруль. Они были в красных повязках. Коммунисты. Настоящие. С лозунгами, с дисциплиной, с копчёной рыбой и мегафонами. Кричали в руины, будто кто-то слушает:
— Единство! Равенство! Выходи — получишь пайку!
Мои люди хотели напасть. Но я остановил. Сказал — пусть идут. Они не враги. Пока не враги.
Но внутри всё кипело. Коммунисты не ели людей. Они строили свой новый Советский Союз. С планёрками, дежурствами, уставом. У них даже был свой «министр снабжения», который носил фуражку и говорил, будто выступает по телевидению. Смешно.
И страшно. Потому что люди к ним тянулись. Из страха. Из надежды. Даже некоторые из моих смотрели в их сторону. Слишком долго ели человечину — начинали мечтать о прощении. О возвращении в систему. О детях, школах, утренниках.
Я видел этот голод. Не телесный — духовный. И знал, чем он кончается.
Однажды я вышел один. В респираторе, в плаще, в крови до локтей. Хотел проверить: насколько далеко зашли наши границы. Подвал бывшего универсама был пуст. А вот за бетонной стеной — наткнулся на банду Анархистов. Те, что раньше грабили у метро Кожуховская.
Они были пьяны. Трое валялись у костра, ещё двое спорили, кому «по праву» достаётся пойманная девушка. Я подошёл, сел у огня. Меня не узнали. Я был в маске.
— Эй, мужик, ты откуда?
— С улицы.
— Жрёшь мясо?
Я кивнул.
— Тогда ты свой.
Я ждал, пока один из них, рыжий, с выжженным на плече знаком анархии, заснёт. Потом — удар. И ещё. Остальных я не тронул. Просто исчез в темноте. Они знали, что пришёл кто-то сильнее. И имя моё стало шептаться даже среди таких, как они.
Когда вернулся, Артур встретил меня у входа.
— Надо действовать, — сказал он. — Коммунисты продвигаются. Мигранты укрепляют рубеж у Рязанки. Националисты теперь держат мосты. Мы — теряем влияние.
Я молчал.
— Нам нужно объединение. Или мы — падём.
— Или… — я произнёс, — мы начнём делать то, чего они боятся.
Он не понял. Но позже поймёт.
Ночью ко мне пришла Лада. Та самая. Уже не с разбитым носом. Уже — в кожаном плаще, с острым тесаком за спиной. Она села у костра и сказала:
— Есть идея. Обратная эвакуация.
— Что?
— Все бегут — на восток, в сторону армии. Или к коммунистам. А мы пойдём туда, где никто не ждёт. В центр. К Кремлю.
Я посмотрел на неё. А потом на карту. Красная зона. Мёртвая зона. Но и там — были сигналы. Глухие, искажённые. Может, военные. А может, что-то хуже.
— И зачем?
— Чтобы стать символом страха. Они мечтают вернуться в старый порядок. А мы покажем — никакого порядка больше не будет.
Я кивнул. Теперь всё обретало смысл.
**
Мы шли к центру. Молчаливой колонной — пятнадцать человек, каждый с опытом разделки и прожарки, каждый готовый не просто убивать, а превращать смерть в знак. Впереди шагала Лада, за ней — я. Остальные не отставали. Мы шли не по улицам — по теням. Сквозь разрушенные детские сады, через подземные стоянки, под обрушенными торговыми центрами. Москва уже не дышала. Она гнила, как туша зверя, чья шкура всё ещё тепла.
За Китай-городом мы встретили патруль. Трое — из Националистов. Белые повязки, самодельные бронежилеты, на шлемах — флаги с двуглавыми орлами. Их оружие — с ржавыми штыками и фанатичными взглядами.
— Кто вы? — спросил один.
Я подошёл ближе. Он не узнал меня.
— Те, кто пришёл из тени. Те, кого вы пытались забыть.
Он засмеялся. А потом — замолчал, когда я достал тесак.
Мы не убили их. Мы оставили их висеть. На арке. Голыми. С вырезанными на груди словами: «Еда». Это было послание. Всем. Особенно тем, кто думал, что контроль — это флаг и гимн. Контроль — это страх.
Мы дошли до парка Зарядье. Там стоял холод. Тот самый, что пробирает не кожу — кости. Мы нашли брошенный автобус, загнали туда двух зомби и наблюдали, как они вяло пытались выбраться. Их тела дрожали, как будто чувствовали, кто рядом.
Я подошёл. Один из мертвецов застыл, уставившись в меня. Без агрессии. Без инстинкта. Будто узнал.
Я смотрел в его мутные глаза и понял: между нами — меньше различий, чем казалось. Мы — тоже мертвецы. Только — с волей.
На Красной площади была тишина. Лишь снег, искажающий цвет брусчатки. Никого. Ни живых. Ни мёртвых. Но на фоне глухих стен Кремля я почувствовал: кто-то смотрит.
Внутри мавзолея мы поставили лагерь. Символично. Ленин внутри, мы — снаружи. Вечный сон и вечный голод. Кто бы мог подумать, что именно здесь зародится не коммуна, не армия, не нация — а культ. Культ плоти. Культ выживания через жертву. Мы окрестили его просто: Кости.
Кто-то смеялся над названием. Но потом — прекратили. Особенно после обряда первого посвящения.
Её звали Марина. Она была из числа тех, кто сбежал от Анархистов. Маленькая, с шрамом на виске и голосом, как у диктора советского радио.
— Я не боюсь, — сказала она. — Я хочу быть с вами.
Я спросил:
— Готова забыть имя? Готова резать? Готова есть?
— Уже ела, — ответила она. — Маму. Сначала — случайно. Потом — осознанно.
Мы провели её вглубь мавзолея. К телу. К плоти. Она встала на колени. Взяла нож. И всё сделала сама.
С этого началось. Каждый новый — должен был не просто съесть. Он должен был принести. Сам. Своими руками. Иначе — он пища.
Вскоре начались слухи. О нас. О Костях. Кто-то видел вырезанных людей на Мясницкой. Кто-то говорил о ритуалах на Тверской. Даже у Коммунистов поползли страхи. Один их разведчик пришёл в нашу зону, принёс вязанку хлеба и сказал:
— Мы не за войной. Мы — за переговорами.
Я рассмеялся.
— Ты хочешь договориться с тьмой?
Он не знал, что сказать.
— Уходи. И больше не возвращайся. Пока можешь.
Он ушёл. Через три дня мы нашли его голову на подножии памятника Пушкину. Значит, они не поняли. Или поняли — и испугались.
Наша территория росла. Теперь мы были не просто мясниками. Мы стали знаком. Символом, которого боялись. У каждого фракционного лидера теперь был человек, который прислушивался к нашим движениям. Мы не брали силой. Мы брали мифом.
А потом пришёл Он.
Мы не знаем его имени. Не знаем, откуда. Высокий, в маске сварщика, в длинном чёрном плаще. Он не ел. Не спал. Только стоял. И смотрел. Сутками.
Я подошёл к нему. Он не двинулся. Только сказал:
— Я видел, что вы строите. Это не культ. Это — заражение. Не вирусом. Идеей.
Я хотел ударить. Но он продолжил:
— Вы не первые. И не последние. Я пришёл напомнить, что всё циклично. И в конце — вы станете тем, чего боитесь больше всего.
— А ты кто?
Он не ответил. Только растворился в снегу.
С тех пор я не сплю. Потому что в каждом сне я вижу не людей. А себя. Внизу. На жертвеннике.
**
Когда ты долго варишься в страхе, запах смерти перестаёт пугать. Он становится родным. Привычным. Таким же, как мокрый бетон после дождя или копчёный жир, въевшийся в куртку. Но зомби пахли иначе. Их невозможно спутать ни с чем: смесь прелой плоти, старого гнилья и чего-то... почти сладкого. Как будто сам воздух вокруг них закисал.
Раньше мы их убивали. На автомате. Заточка в глаз — шаг назад — удар в висок. Потом привыкли. Зомби были не врагами. Они были — фоном. Пейзажем. Временами — сторожами.
У Кремля их было много. Особенно по ночам. Они не лезли в наш лагерь. Не потому что боялись. Потому что чуяли, кто мы. Не живые. И не мёртвые. Мы были ближе к ним, чем к людям. И они чувствовали это.
На третий день после нашего появления в мавзолее зомби стали собираться у Красной площади. Сначала двое. Потом пятеро. Потом десятки. Они не нападали. Просто стояли. Двигались медленно, как в полусне. Покачивались. Шептали. Кто говорит, что зомби не шепчут — не слышал их близко. Это не слова. Это трение зубов, сухой воздух между щелями глоток, шелест кожи. И этот звук пробирает сильнее, чем крик.
Мои люди нервничали. Лада даже хотела устроить зачистку.
— Они копятся, — сказала она. — Они собираются.
— Пусть. Пусть видят, — я ответил.
Мы поджигали тела только тогда, когда они становились угрозой. Но эти — были как свидетели. Как будто ждали чего-то.
В ту же ночь я стоял один у Вечного огня. Он давно погас. Но место осталось тёплым. Пропитанным историей. Я слышал скрип шагов за спиной. Обернулся — зомби. Один. Старый, без глаза, с прорезанной щекой. Одет как пенсионер — плащ, портфель, на ногах разбитые ботинки.
Он не шёл ко мне. Он просто стоял. И смотрел.
Я не стал его убивать. Потому что в его лице я увидел нечто странное. Почти осмысленное.
Он кивнул. Я поклялся — он кивнул. Один раз. Медленно. Как будто понял, кто я.
Утром Лада доложила:
— Один из наших не вернулся. Олег. Молодой.
Мы нашли его тело недалеко от входа в Третьяковку. Без головы. Без оружия. Но с вырезанным куском плоти на груди. Кто-то вырезал символ. Круг. Внутри — змея. Голова к хвосту.
— Это что?
— Это… — я замолчал. Я уже видел такой символ. Когда-то давно, в старом подвале. На двери, за которой лежал первый мутаген.
Это была метка из Лаборатории. Из той самой, где всё началось.
Скоро пришёл ветер. Он вонял мясом. Тёплым. Слишком тёплым для зимы. И тогда зомби начали двигаться.
Сначала — к Mausoleum. Потом — в переулки. Потом — во дворцы. Они шли, будто на зов. И не к нам. А мимо нас. И это пугало сильнее, чем прямое нападение. Потому что мы не знали, куда они идут.
Мы следили за ними. Один из моих, Клим, рискнул проследить. Вернулся через три часа. Трясущийся, со рвотой на лице.
— Там, — он выдавил, — на Большой Никитской... они не едят. Они строят.
— Что?
— Они копают. В земле. Как муравьи. И между ними... один стоит. Как король. Огромный. С когтями. Весь в чёрном. Он не зомби. Но и не человек.
Я понял — это нечто начало пробуждаться. И если мы — культ. То там, за Никитской — уже нечто древнее. Возможно, то самое, что пробудил вирус. Или использовало вирус, чтобы пробудиться.
Мы усилили периметр. Поставили ловушки. Подвесили трупы, чтобы запугать. Старые методы. Но на кого? Эти зомби уже не были просто телами. Они действовали как единый организм. Иногда я слышал отдалённые звуки — будто не стоны, а... голос. Один. Глубокий. Почти церковный. И даже мои бойцы — те, кто не боялся ничего — начали молчать дольше, смотреть в одну точку, царапать кожу.
Я понимал, что наша власть — иллюзия. Мы — как огонь в глухом лесу. Яркий. Но временный.
Вечером я вернулся к автобусу с зомби. Он был пуст.
Следы — человеческие. Тяжёлые. Шли прочь. Не волочили ноги. Шли уверенно. Зомби... ушли.
И тогда я почувствовал: кто-то вырвал у меня центр. Костяной трон — шатался. Меня вызывали. Не на бой. На проверку.
И я знал — скоро придётся идти на Большую Никитскую.
**
Мы вышли ночью. Без костров. Без слов. Пятнадцать человек, вооружённых до зубов. Каждый из нас не просто выживал — каждый уже убивал, разделывал, ел. Шли к Большой Никитской — туда, где по слухам зомби начали собираться стаями. Не как раньше — разрозненно и хаотично, а как будто кто-то или что-то ими управляет. Мы не верили в мистику. Мы верили в мутацию. А мутация — это то, что нас пугало сильнее, чем сам вирус.
Воздух был плотный, грязный, как будто в нём растворили гниль. Машины брошены как кости, улицы пусты. Иногда — шорох. Иногда — сдавленный хрип. Но главное — тишина. Та самая, в которой ты слышишь, как бьётся собственное сердце.
— Слева, — прошептал Клим, указывая на заброшенный гастроном.
Я кивнул. Он зашёл первым. Через двадцать секунд подал сигнал — чисто.
Мы шли как призраки, скользя от входа к входу. По обеим сторонам улицы — витрины, внутри которых давно не манекены, а тени. Дошли до перекрёстка. Тут начиналась старая зона зачистки. Метки на стенах. Пожухшие листовки. И кровь. Свежая. Значит, кто-то тут недавно был.
Здание старого театра на Никитской выглядело как коробка, вывернутая наизнанку. Внутри, по данным наших разведчиков, зомби были не просто толпой. Они рыли. Двигались по схеме. И главное — не ели друг друга. Это уже не было простым вирусом. Это была стадия. Новая. Упорядоченная.
Мы зашли с тыла. Через выбитую дверь в технический коридор. В нос ударил запах. Не просто трупов. Сотни тел. Гниющих, но неразорванных. Как будто их приносили сюда и складывали. Аккуратно. У стены.
— Здесь не убивали, — шепнул Клим. — Здесь собирали.
Я прошёл в зал. Свет — от костра прямо на сцене. В зале — человек пятнадцать. Тех, кого можно было принять за мёртвых. Но они сидели. Не шатались. Не рычали. Не кидались. Смотрели в одну точку. И только когда я подошёл ближе — понял: это не мертвецы. Это заражённые в состоянии полной апатии.
И тогда мы увидели его.
В глубине сцены стояло существо. Когда-то — мужчина. В кожаной куртке, с забралом от мотоциклетного шлема. Лицо — съедено. Кожа — серая. Но движения — быстрые. Не зомби. Не человек.
— Контролирующий? — выдохнула Лада.
Я не ответил. Потому что в глубине знал: мы видим первого. Первый случай стабильного, осознанного носителя. Без распада. С координацией. С возможностью направлять других.
Он увидел нас. И дал команду.
Зомби зашевелились.
Они не бросались. Они вставали. Один за другим. Без крика. Без рыка. Механично. Одновременно. И двинулись. Не на нас — в стороны. К выходам. Перекрывая их.
— Это ловушка, — рявкнул я. — К бою!
Первая очередь — в голову. Пять упали. Два встали. Остальные продолжали двигаться. Я бил коротко, в упор, тесаком. За мной — Клим, Лада, остальные.
Мы пробивались к выходу, но они окружали быстро. Координировано. Как будто — тренированы.
— Назад! К чердаку! — крикнул я.
Мы поднялись по железной лестнице. Задраили люк. Но знали — надолго это нас не спасёт.
В этот момент загудел воздух. В небе — шум винтов. Первый раз за месяцы. Мы выбежали на крышу.
Транспортник. Военный. Без опознавательных знаков. Пилоты — в чёрной форме, закрытые шлемами. Один показал на нас — знак «оставайтесь на месте». Потом — рация.
— Говорит отряд "Живые". Не стрелять. Повторяю — не стрелять. Цель — зачистка объекта на Большой Никитской. Подтверждён носитель типа Альфа.
Альфа.
Это был тот, о ком шли слухи. Инфицированный, не потерявший разум. Сохранивший контроль. Первый шаг к новому типу врага. Не мёртвый. И не живой. Командир.
— Прикрываем отход. Слушайте их приказы. Код "семнадцать — чёрный".
Через минуту трое бойцов уже были на крыше. Один из них смотрел на меня долго. Как будто знал.
— Ты — Соломщик?
— Да.
Он кивнул.
— Ты создал культ. Но теперь — культ не нужен. Система будет уничтожена. Альфа не должен покинуть зону.
— Что вы с ним сделаете?
— Сожжём вместе с вами. Приказ Центра.
Я понял. Они не пришли спасать. Они пришли чистить. Зачищать зоны влияния. Даже если в них были свои.
— Значит, вы нас предали?
— Мы вас использовали.
И тогда я прыгнул вниз с крыши. Прямо в толпу заражённых. Не из безумия. Из принципа. Потому что если я паду — то на своих условиях.
Меня не убили. Зомби отступили. Альфа стоял рядом. Смотрел. Не нападал. Он... ждал.
Я встал. Пошатнулся. И услышал только одно:
— Ты нужен нам. Пока.
**
Они не тронули меня.
Когда я упал среди них, когда мои колени врезались в мокрую брусчатку, я был уверен — это конец. Один бросок, одна челюсть — и всё. Но зомби отступили. Разошлись. Образовали круг. В центре — я. И Альфа. Он не говорил. Он просто смотрел.
Из его тела капала чёрная вязкая жидкость. Она не пенилась, не дымилась, но в ней было что-то жутко знакомое. Запах. Запах, который я чувствовал у нас в ресторане, когда мы резали тех, кто только начал превращаться. Полумёртвые. Но ещё с теплом. С пульсом. С едой внутри.
Он был один из них. Но особенный. Координировал. Руководил. Возможно, даже думал.
Я выпрямился. Посмотрел ему в лицо — если то, что от него осталось, можно было назвать лицом. Кожа, натянутая на череп. Белёсые, мутные глаза, в которых, кажется, теплился... расчёт.
Он сделал шаг вперёд.
Я не отступил.
— Ты один из нас, — произнёс он. Не ртом — но я слышал. Не голос — но слова.
Нет, это был не телепатический бред. Не мистика. Просто я понимал. Инстинкт. Химия. Вирус. Что-то внутри уже давно тянулось туда, где больно. К тем, кого называют потерянными.
Я вспоминал, как выжил в первую зиму. Как ел. Как убивал. Как не чувствовал вины. Может, я с самого начала был другим. И сейчас это просто вышло наружу.
Сзади раздался грохот. Взрыв. Сцена загорелась. Театр начал рушиться.
— Уходи, — выдохнул Альфа. — Ещё не время.
Я рванул к выходу. Зомби расступались. Бегом — по коридорам. Через боковую дверь — на улицу. Там, на асфальте, в хаосе дыма и пуль, я увидел Ладу. Живая. Кровь на плече, но глаза ясные. За ней — Клим и ещё двое.
— Ты жив?
— Пока да, — ответил я. — Альфа внутри.
— Где остальные?
— Мёртвы.
— Солдаты?
— Они бомбят всё подряд. Им неважно, кто там.
Мы бежали через переулки, скрываясь в подворотнях. Зомби больше не преследовали. Они не просто отступили. Они позволили нам уйти. Это было хуже, чем атака. Потому что значит только одно: нас теперь используют.
Когда добрались до укрытия в подземке, я впервые сел и не мог встать.
— Что ты видел там? — спросила Лада.
Я не знал, как ответить.
— Структуру, — сказал я. — У них есть порядок. Есть командование. Это уже не просто вирус. Это — организация. Тактика. Стадия развития. Они наблюдают, изучают. И подбирают тех, кто может быть им полезен.
Она молчала.
— И ты теперь один из них?
— Пока нет, — сказал я. — Но если придёт момент… я должен решить, кто я.
На следующее утро мы узнали, что район Никитской полностью уничтожен. Воздушный удар. Сожжён дотла. Ни тела, ни останков. Только обломки и радиоактивная пыль от использованных зарядов термита.
Но это была ошибка.
Через день зомби появились в Замоскворечье. Новая группа. Слаженная. Не бросалась. Сканировала. Уходила. Появлялась снова.
Те, кто выжил после зачистки, говорили:
— Они искали кого-то.
Я знал — кого.
Меня.
Я стоял у окна в нашем временном убежище — старом здании дореволюционной постройки у Павелецкой — и смотрел на улицу. На хмурое небо. На пустые перекрёстки. На Москву, которая перестала быть Москвой.
— Они вернутся, — сказал я. — Не за едой. За властью.
— И что мы будем делать? — спросил Клим.
Я повернулся.
— Мы создадим новую ячейку. Независимую. Без культа. Без флага. Без лозунгов.
— Кто мы?
Я сжал в руке тесак.
— Мы те, кто знает, что такое быть в самом центре. Мы не выжившие. Мы — охотники. И если они хотят меня… пусть приходят.
Я не знал тогда, что они действительно придут.
И что впереди будет ещё один выбор.
Стать щитом для людей.
Или стать когтями для них.
**
Я знал, что времени осталось мало.
После уничтожения Никитской началось движение. Зомби стали действовать иначе. Раньше они реагировали на шум, запах, крик. Теперь — они искали. Исследовали. Мы видели, как группы заражённых по четверо, по шестеро, медленно прочёсывали улицы с такой методичностью, как будто искали не еду — а цель.
Иногда они просто останавливались у зданий. Смотрели вверх. Молчали. А потом — уходили.
Это было похоже на разведку. И если ты видел такое хотя бы раз — больше не было сомнений. Кто-то учит их. Или кто-то ведёт. И этот кто-то видел меня.
Мы засели в здании Института проектирования — бетонная коробка, окна забиты металлическими решётками, на крыше — обзор на три квартала. Внутри — тишина, сквозняк, потрескавшиеся портреты на стенах. И запас еды на несколько дней.
Лада привела новых. Пятерых. Один из них — Сава — был бывшим офицером Росгвардии. Его отличало то, что он не пытался командовать. Он слушал. Он видел, как я смотрю на улицу, и понимал: это не страх. Это подготовка.
— Если ты прав, — сказал он, — то они снова попытаются войти в город с юга. Там слабая линия, после налёта Коммунистов.
Я кивнул.
— Надо поставить наблюдение. Маяки. Засечки.
— А ты уверен, что они пойдут?
— Уверен, — ответил я. — Потому что я нужен им. Или мёртвый. Или живой.
Мы разделились на тройки. Я, Лада и Клим пошли на юг — к старым торговым рядам у Нагатинской. Там раньше был опорный пункт анархистов, но давно уже пустовал. Мы продвигались быстро: шаг — пауза, скан взгляда — шаг. Ни звука. Никакого шума. Даже птицы молчали.
В туннеле под шоссе мы впервые увидели их.
Четверо. Заражённые. Не мёртвые — ещё ходячие, без гнили. Но двигались странно. Как будто синхронно. Разворот — одновременно. Замерли — в унисон. Один — как скаут. Второй — как тыл. Двое — смотрят вверх.
Я показал Ладе жестом: не стрелять.
Мы отступили вглубь тени, не дыша. Они прошли рядом. Один замедлился. Повернулся прямо в мою сторону. И... остановился. Понюхал воздух. Потом ушёл. Не поднял тревогу. Не бросился.
Он узнал меня.
— Что это было? — выдохнула Лада, когда мы вернулись.
— Тест, — сказал я. — Они смотрят, как мы реагируем. Проверяют. Пока — наблюдают. Но скоро перейдут к действиям.
Сава провёл черту на карте:
— Здесь, между Коломенской и ЗИЛом — чистый коридор. Если они идут по тактике — зайдут с флангов, сомкнут и отрежут центр. Костяк нашей зоны.
— Что есть у нас? — спросил я.
— Девять стволов. Две мины. Радио не работает. Питания нет.
Я посмотрел на всех.
— Значит, нам нужно не удерживать. Нам нужно вытащить Альфу.
— Сам пойдёшь? — спросила Лада.
Я кивнул.
— Он уже ждёт. Он не пойдёт в бой, пока не убедится, что я не сдамся. Он понимает: если я сломаюсь — за мной сломаются другие. Если я исчезну — начнётся паника. Он хочет превратить меня в символ. Но я не дам.
Мы вышли под вечер. Трое: я, Сава и молодой парень из новеньких — Тёма. Ему едва исполнилось восемнадцать. Пах гарью, двигался как зверёныш. Дикий. Не обученный. Но с огнём в глазах.
— Почему ты идёшь? — спросил я.
— Я ел, — ответил он. — Я знаю, что такое граница. Я на ней. Или по эту сторону, или по ту. Я хочу знать, где я.
Это был честный ответ.
Наша цель — старый технопарк у Тульской. Там, по слухам, недавно видели Альфу. И там же — исчез отряд коммунистов. Осталась только рация, кричащая в пустоту: «Повторяю… они… не… обычные…».
Мы шли по мосту. Тонкому, металлическому, над развалинами старой стоянки. Внизу — зомби. Много. Штук тридцать. Шатались. Не ели. Не двигались особо. Просто были.
— Они как будто ждут сигнала, — сказал Сава.
— Да, — ответил я. — Потому что у них теперь есть план.
И я знал, что в этом плане я — часть. Не как жертва. Как цель. Как узел. Как соединение между мирами: человеческим и заражённым. И что они не просто так отпустили меня в прошлый раз.
Они позволили мне привести других.
**
Мы дошли до технопарка к утру.
Небо было грязно-серым, будто натянули тряпку над городом. Здания — пустые корпуса стекла и бетона, высохшие деревья, следы огня на асфальте. Но главное — тишина. Не мёртвая, как на кладбище, а натянутая. Как перед боем.
На входе — тела. Не зомби. Люди. Форменные куртки, эмблемы Коммунистов. Всё, как в их стиле: аккуратно, чисто, дисциплинированно. Тела лежали ровно, как будто их укладывали. И это было странно. Заражённые не раскладывают убитых. Они рвут, бросают, забывают. Здесь было иначе.
Я нагнулся. Один из мёртвых — молодой. Руки связаны. Пуля в голову. Не зомби. Убийство. С контрольным. А рядом — щиток с герметичной лентой и метка: ОБРАЗЕЦ НЕ ТРОГАТЬ.
Я понял, куда мы пришли.
— Что это место? — спросил Тёма.
— Старое НИИ. До эпидемии здесь работали с генетикой. Разработки в закрытом секторе. Возможно, искали пути управления агрессией. Или, наоборот, усиления реакций. Но потом пришёл вирус. И всё стало проще: тестировать начали не мышей, а людей.
Мы вошли в здание.
Внутри — следы от криков. Слёзы на стенах, кровь под потолком, когти на полу. Технологии — давно мертвы. Только система экстренной автономии ещё дышала. Где-то в глубине — гудело. Мы шли туда.
В центре — капсула. Стекло треснуто. Внутри — пусто. Только запотевшие стены. Кто-то вырвался. Недавно.
На полу — следы. Тяжёлые. Без обуви. Как будто босые ноги несли массивное тело. Отпечатки пальцев на стенах. Не паникующего. Думающего. Координированного. Это был не просто заражённый.
Альфа.
— Он был тут, — сказал Сава.
— Да. И ушёл сам.
Мы вернулись через подвал, избегая уличных патрулей зомби. Когда вышли вглубь станции метро, я увидел, что Тёма еле держится.
— Всё в порядке?
Он кивнул. Но в его взгляде было что-то новое.
— Ты ведь знал, что мы никого там не спасём? — спросил он.
Я не ответил сразу.
— Это не была спасательная операция, — сказал я. — Это было наблюдение. Если ты хочешь выжить — должен видеть, как двигается враг. Как он учится.
— Мы не герои?
Я посмотрел на него прямо.
— Герои первыми попадают в суп.
Когда мы вернулись в базу, атмосфера уже была другой.
Люди знали — мы столкнулись с чем-то новым. Умным. Организованным. Те, кто раньше верил в хаос заражённых, теперь чувствовали, что порядок может быть хуже. Потому что порядок не остановить криком. Он не устанет. Он не забудет. Он не простит.
Лада встретила нас у входа.
— Новости, — сказала она. — Коммунисты объявили наш район "чёрной зоной". Снабжение — прекращено. Мигранты из "Земля-Братства" перекрыли южный выход. Нас окружили.
— А зомби?
— Пока держат дистанцию. Но всё ближе. Патрули видели, как они расставляют тела на дорогах. Показательно. Прямо на въезде, в позах, будто кто-то ими командует.
Я прошёл к карте. Отметил маркером четыре точки.
— Мы остаёмся. Здесь. Это — наш район. Они хотят сломать нас — голодом, изоляцией, страхом. Но мы не из тех, кто ломается.
— Что ты предлагаешь? — спросил Сава.
Я посмотрел на них всех.
— Мы — не армия. Не партия. Мы не ищем прощения и не строим будущее. Мы едим, когда нечего есть. Мы режем, когда голодны. Мы — выживаем. А значит, у нас есть только одно преимущество: мы не ждём спасения. Мы — сами себе конец.
Этой ночью я стоял на крыше.
Заражённые двигались на горизонте. Медленно. Организованно. Молчаливо.
Я смотрел на них — и не чувствовал страха. Только злость. Потому что они пытались сделать со мной то, что я делал с другими — подчинить. Перековать. Заставить стать чем-то удобным.
Но я — Соломщик. Я режу. Я не становлюсь на колени.
Внутри, внизу, мои люди готовили ловушки. Проверяли патроны. Перетапливали жир. Ждали.
Я знал, что мы не победим всех.
Но мы останемся.
Потому что если у тебя остался хоть один нож — ты не жертва.
Ты — угроза.
**
Они пришли на рассвете.
Не с воем, как в первые дни апокалипсиса. Не с рычанием. С тишиной. Плотной, как сигаретный дым в вагоне метро. Их было много. Мы не считали. Смысла не было — счёт вёлся уже не на головы, а на часы, которые мы могли продержаться.
С крыши я видел, как они выстраиваются вдоль улицы Перовской. Шеренгами. Не хаотично, как раньше, а так, будто кто-то ими командует. Между ними двигался один — выше, быстрее, ровнее. Он не шатался. Он оглядывался.
Альфа.
— Пришли, — сказал Клим, застёгивая бронежилет. — С утра. Как в старые добрые.
— Это не доброе утро, — отозвался Сава. — Это расчёт. Холодный. Без эмоций.
Мы заняли позиции.
Здание института превратилось в крепость. Лестницы перекрыты бетонными плитами. Двери — завалены шкафами. Окна — мешки, доски, проволока. Из остатков турникетов сварили заграждение у входа. В подвале — капканы. В вестибюле — канистра бензина и фитиль.
Лада стояла у окна с «Мосинкой». В зубах — сухая спичка. Щека чёрная от сажи.
— У нас минус одна, — сказала она. — Тёма ушёл ночью. Не выдержал.
Я знал, что Тёма не просто ушёл. Он пошёл к ним. К Альфе. Чтобы сдаться. Или договориться. Или предать.
Но я не осудил. Каждый сам выбирает, кем быть на границе между человечностью и пустотой.
Первый штурм начался в восемь утра. Один зомби. Потом второй. Потом пятеро. Проверяли. Щупали защиту. Смотрели, где у нас реакция. Один бросился — в капкан. Дёрнулся. Упал. Другой шёл по нему — не остановился.
— Они жертвуют, — заметил Сава. — Ценой мяса — открывают проходы.
Я кивнул. Я бы сделал так же.
На третьем часу они пошли волной. Десятки. Сразу. Без крика. Без паники. Просто на пролом. Мы стреляли. Мы били. Мы жгли.
Они лезли дальше.
Лада выстрелила троим в голову — с расстояния в десять шагов. Клим — из дробовика в грудь, потом в ногу. Сава сжёг подъезд. Всё это — сдерживало, но ненадолго. Они просто шли. Как армия. Не быстро. Но неумолимо.
— Уходим на второй! — крикнул я.
Мы отступили. Подожгли лестницу. Замуровали вход.
Я спустился в подвал.
Там была она — дверь, которую мы не открывали с первого дня. За ней — холодильная камера. Место, где мы раньше держали тела. Где устраивали разделку. Где кормили.
Теперь — пусто.
Только запах. Запах, который въелся в стены. Кровь, жир, плесень, мрак.
Я встал посреди камеры и понял, что вот она — суть. Не вера. Не мораль. Только холод и мясо. Всё остальное — маски.
Когда я вернулся, наверху уже бушевал второй штурм.
Но было поздно.
Они пробили дверь с запада. Прошли сквозь подвал. Кто-то из наших не досмотрел. А может — специально оставил путь.
Мы отступили на крышу. Последний рубеж.
Шестеро. Против них.
Альфа появился в арке. Прямо под нами.
Я навёл прицел. Он не двинулся.
— Уходи, — сказал я. — Здесь ты не возьмёшь никого живым.
Он смотрел. Потом — сделал жест. В сторону. И зомби начали отступать.
Без паники. Без причин. Просто ушли.
— Что это? — выдохнула Лада.
— Сообщение, — сказал я. — Он показал, что может взять. Но не взял.
— Почему?
Я пожал плечами.
— Потому что я нужен. Пока. Или потому что мы — уже не цель. А баланс.
Через два дня пришли слухи. В центре, на Арбате, вспышка. Зомби напали на группу Коммунистов. Среди убитых — представитель Совета. Виновных нет. Следов нет. Только выжженное место и записка: «Вы нас не боитесь? Мы вас — тоже нет».
Я не писал её. Но я понял — нас копируют.
Соломщика стало больше, чем один.
Моя территория осталась за мной.
Половина района в руинах. Людей — меньше. Зомби — больше. Снабжения нет. Еды — только по ночам, охотой. Но мы живём. Пока живём.
Я не стал царём. Не стал героем. Не вышел к людям с речами. Просто остался на месте. Среди своих. Тех, кто знает, что мясо — это не ужас. Это — жизнь. Жёсткая. Прямая. Без прикрас.
Иногда я слышу, как кто-то называет моё имя за пределами района.
Словно это не имя — а приговор.
Соломщик.
Но я не против.
Потому что если ты выжил здесь, если ты не пал на колени, если ты сохранил свои — пусть даже изуродованные — правила…
Ты уже выиграл.
Пока ещё режешь — ты жив.