В этот вечер — просто выть хотелось, вслух, как потерянный пёс у подъезда. Впервые за много недель мне с Ильёй даже не удалось поссориться, потому что и ссориться стало не с кем: каждый в своей скорлупе.
Я снова пришла домой поздно — задержали в кафе, отчётности, смеющиеся коллеги: "Пойдём, Кира, с нами погуляем, отвлечёшься!" А я будто за стеклом — вижу всё, а чувствую мало. В голове свербит одно: "Может быть, он всё-таки заметил моё отсутствие, переживает..."
Дверь вперёд меня встречает тишиной. На диване — полураскрытый плед, на стуле — скомканные носки, неизменно светится экран ноутбука. От входа вижу только темную круглую голову Ильи. Замираю в коридоре — вдруг не тревожить, не спугнуть хоть крошечный след нужности.
— Привет, — бросает через плечо. Так равнодушно, будто я принесла продукты доставщиком и ухожу к себе.
— Привет... — отвечаю, опуская сумку.
Помимо всего, сегодня — наш день, дата, о которой всегда помнила только я: годовщина первого, ещё бездомного совместного вечера, когда мы ели с одной ложки картошку, смеялись и не могли надышаться друг другом.
Я пристально смотрю на Илью. Может, он вспомнил? Он взгляд не отрывает, что-то нервно печатает. Я молчу — если сказать, наверно, не принято будет слушать, ведь в ноутбуке важное, "работа"... В этот момент ревность уходит. Остаётся только пустое разочарование.
Вещи ложатся одна за другой в рюкзак: пара футболок, зубная щётка, документы, телефон. Всё делаю медленно, звучно: «Собираюсь уйти! Услышав — спроси!» Но он... не спрашивает.
— Я... к маме переночую сегодня. Ты всё равно занят.
Он не отвечает, экран не гаснет. Кажется, даже не замечает, как закрываю дверь.
На улице ночью — мокрая осень. За гаражами слизь, лужи, похрустывает песок. Вдруг становится страшно: шагать одной, быть взрослой, не ждать, что муж бросится вдогонку. И всё же иду — будто вызываю судьбу на честный разговор.
Мама встречает меня ворохом объятий, тёплым пледом, перечным запахом чая:
— Ну что, дочка, опять гроза? — говорит тихо, без упрёка.
Я киваю. Не хочу слов. Она гладит мне волосы — как в детстве, будто от этого волосам станет легче и голове светлей.
— Всё, хватит рвать себе сердце. Посиди тут. Выплачься, если нужно. Я рядом.
Я вжимаюсь ей в плечо и выдыхаю:
— Мам... у меня внутри пустота. Я делаю всё — а чувство, будто уже проиграла.
— Ты — не проиграла. Просто устала. Ты слишком хорошая девочка — хватит уже себя уговаривать, что чужое молчание твоя вина.
Мы сидим вдвоём за кухонным столом в её тесной квартирке — кружки детства, скрип стула, даже обои с облезающей ромашкой. Такой родной уют, хоть плачь.
— А если вы с Ильёй не сойдётесь? — почти шёпотом спрашиваю я.
Мама хмыкает:
— Сама поймёшь ответ на этот вопрос. Главное, пока саму себя не потерять. Он ведь хороший парень, но ты тоже не картонная игрушка. Ты — живой человек, с чувствами, со слабостью. Не стесняйся плакать. Но и не корежь себя.
Я снова плачу — наконец по-настоящему. Не стыдно здесь, под защитой маминых старых рук.
— Мам, спасибо...
Когда засыпаю на её диване в детской, в полутёмной комнате без мужа... в животе ноет тоска, но и одновременно рождается что-то упрямое: право быть собой. Даже без него.
Ночью мне снится длинное-длинное письмо, будто Илья пишет слова, которые никогда не скажет вслух: просит прощения, объясняет, почему замкнулся, что боится меня потерять, что сам забыл, как живой человек должен любить. Я во сне читаю, и с каждой строчкой чувствую — эта боль не навсегда. Её можно пройти вдвоём, если хватит сил честно говорить...
Просыпаюсь рано. На телефоне — нет ни сообщений, ни звонка. Только холодная череда тишины.
Умываюсь у мамы в спальне, смотрю в зеркало: лицо распухшее, глаза — чужие. Вдруг думать становится легче. Если и правда всё сломалось — хоть не обманула себя.
Пахнет мамиными дрожжевыми пирожками, и я впервые за полгода... немножко улыбаюсь.
В этот момент, кажется, начинается новая глава: глава о себе — не о чужом ожидании. Только бы сил хватило идти до конца...