Когда ты долго живёшь в тени молчания, любой тусклый луч кажется пожаром. Я будто слушала себя в обратном отсчёте: "ещё один день, и мы друг другу совсем чужие…" Казалось бы, пустяки: общие кружки, общая кровать, общая трещина во взгляде — но каждый шаг всё дальше от прежнего "мы".
В тот понедельник я заметила, что сердце бьётся быстрее обычного — не от любви, а от этого тревожного волнения, что бывает на пороге беды.
— Илья, ты не забыл — у меня сегодня смена до восьми? — бросаю с утра, стараясь говорить буднично.
— Да, всё помню, — отвечает он, и взгляд его скользит мимо, будто я — случайная прохожая.
Кажется, он уже мысленно где-то в другом месте.
День прошёл на автопилоте: за стойкой кафе — кофе, песочные пирожные, усталые посетители. Весь день в голове крутились мамины слова: "Ревность — плохая советчица, но иногда бодрит отношения..." Я усмехалась про себя — бодрит? Только если молоком на огонь…
Когда я шла домой — в руках пакет с молоком и багетом, в душе лишь затравленное желание — увидеть, что он хотя бы искал меня глазами, скучал по голосу… Надеялась, что Илья встречает меня у порога. Или хотя бы выключил компьютер. Но открыв дверь, увидела его на диване: спина сгорблена, ноутбук на коленях, плечи родные до боли. Работает или пишет кому-то?
Дрожащей рукой закрываю дверь. Он не поворачивается. И тут, — ах, что за мучение — замечаю на экране опять знакомое имя: Ксюша. Чат раскрыт, часть строчек видно — не разобрать, о чём, но там смайлы, восклицательные знаки, легкомысленный тон.
Я пару раз громко кашляю, чтобы он заметил. Только спустя мгновение, будто нехотя, Илья откладывает ноутбук и смотрит в мою сторону.
— Привет, — говорит с привычным спокойствием. — Как смена?
— Обычно, — отвечаю коротко, бросая продукты на стол. — А у тебя что нового?
— Да вот… С Ксюшей баг разбирали, — вдруг объясняет, как будто почувствовал мой взгляд. Слишком быстро, даже настороженно.
— Ксюшей, Ксюшей… — повторяю, словно пробую зуб на вкус. Жгущая ревность зашевелилась под ложечкой. — Вы теперь с ней часто общаетесь?
Он вздыхает, чуть раздражённо:
— Мы работаем вместе, Кир. Да и что за ревность? У тебя работы по горло, у меня — тоже.
Я крошу котлеты для ужина слишком мелко, чуть не до каши. Молчу, а в голове бурлит — ревность глупа, но без неё тоже живёшь наполовину. Всё равно подмывает.
Выдерживаю паузу — сухую, какую-то кислую на вкус.
— Просто я иногда думаю: если бы я тоже… немного пофлиртовала со своими коллегами, ты бы как?
Он медлит с ответом, смотрит на меня с удивлением.
— Ты пошутила или серьёзно? — в его голосе улавливаю колючку.
— Не знаю, Иль, — вдруг вырывается почти с истерикой. — Может, так и делают? Чтобы хоть что-то почувствовать — внимание, огонёк… Иначе всё как в тумане.
Он встаёт, захлопывает ноутбук громко, почти с вызовом:
— Послушай, ты ведь знаешь — у меня никого нет. Просто работа. Почему ты не веришь?
Пауза, тяжелее свинца.
— Потому что я больше не чувствую, что я тебе нужна, — произношу тихо, совсем чужим голосом. — Ты всё время там, я — тут. Я уже не знаю, что делать.
Он смотрит пристально, будто впервые замечает мою усталость, скомканные плечи, хрупкую искру внутри.
Через минуту Илья разворачивается, чуть стучит по ложке, говорит:
— Мне сейчас надо кое-что закончить… Давай потом поговорим?
Потом. Всё "потом".
Я закрываюсь в ванной комнате. Сижу на бортике ванны. Плакать давно не модно, но слёзы ползут сами. Скидываю старое белье, кидаю в таз, тру его до одури — пусть хоть что-то чистое будет. Потом ложусь на кровать в пижаме, вжав колени в живот. Холодно. Наверное, это и есть одиночество при живом человеке.
В ночь, глубоко за полночь, мне снятся чужие руки — юные, лёгкие. Мы с Ильёй что-то забыли, утратили, и ищем друг друга на разных станциях в пустом городе. А когда я просыпаюсь, между нами — всё тот же барьер: невидимый, звенящий.
Вдруг во сне звучит: "Ты не одна…" — и я ощущаю внутри тупую боль: иногда, чтобы вернуть любовь, приходится пройти через ревность. Даже через глупость. Даже через боль.
Утром, собираясь на работу, снова достаю телефон. Мама первым делом:
— Кирочка, что за голос опять? Ты мне расскажи! Ты в чём сегодня была? Украшения надела? Мужиного любимого парфюма не забыла?
Я выдыхаю.
— Мама… а если он уже… если потеряно всё?
Пауза.
— Ничего не потеряно, доча, — говорит она нежно-решительно. — Если ты ещё любишь — надо бороться. А не поможет — значит, ещё сильнее любить себя. Поняла меня?
Я киваю. Наверное, мама права. Чтобы выбраться из этой вязкой трясины, надо сперва понять: кто ты без своей ревности? Без желания вернуть то, что уже разбилось в осколки ежедневной рутины.
Вечером опять тишина. В воздухе пахнет бурей, которая скоро случится. В душе — будто всё взмылено и уже не отстирать. И я впервые за долгое время чувствую: так дальше нельзя. Пора называть вещи своими именами.