А жизнь, кажется, затаилась в какой-то неопределённой фазе — всё как в замедленной съёмке. Пустота между мною и Ильёй только плотнее стягивалась невидимыми нитями: даже поздороваться теперь — как лотерея. Попадёт ли на меня его взгляд, оторвётся ли от монитора… или станет лишь фоном для его новых кодов и срочных задач.
Но я решила — пусть мама и перегибает палку, а вдруг что-то получится… Раз уж неоткуда ждать ласки, надо выдыхать — и брать счастье за шкирку самой.
В выходные готовлю наш "ритуальный" завтрак: жирные блинчики, варенье из маминых запасов, специально выложила стол как для гостей. Стою у плиты — запястья в тесте, волосы в беспорядке, а сердце колотится: вдруг на этот раз всё иначе? Вдруг он поддержит, вдруг улыбнётся…
— Ты не видел соль? — спрашиваю с утра, — На кухне пропала…
Илья появляется, невидимый почти: волосы торчат, глаза мутные. В руке — телефон. Причмокивает, ищет взглядом соль, не найдя — хмыкает.
— В шкафу посмотри, — бросает, не глядя.
Как-то пусто — ни "доброе утро", ни "обниму на прощанье", ни даже отрывочного "доедай сама"... Холодно стало, хотя на плите жарко.
Я ставлю тарелку перед ним, а сама — в позу старшей официантки:
— Вот! С твоим любимым вареньем.
Он кивает. Закидывает блинчик в рот и тут же возвращается к экрану. В чате мелькает что-то странное — вижу через плечо: женское имя. Ксюша, Ксения. Автоматически проскакивает иголка ревности.
— Кто пишет? — тихо, почти инстинктивно спрашиваю.
Он, не моргнув, отвечает:
— Коллега с работы. Ксюша, мы над проектом сидим. Ночью ошибка вылезла, все перетрусили.
Я молчу. От этого молчания плечи наливаются бетонной тяжестью.
— Ну что, какая рабочая сегодня программа у тебя? — спрашивает он уже по пути в ванную.
Я жую губу, держу чашку обеими руками, чтоб не дрожали:
— Думала, может, вечером куда-нибудь сходили бы... В кино, например?
Он уходит в ванную, не отвечая. Вода журчит, унося с собой мой вопрос.
К обеду пробую стратегию "ужина при свечах" повторно. На этот раз — лазанья, которую никогда раньше не делала (список покупок, рецепты, плита вся в муке). Достаю старую подборку его любимой музыки на магнитофоне (стоит пыльная, но рабочая). Жду...
Он заходит, смотрит на стол: всё нарядно, даже с дешёвыми розами.
— А это что?
Я, волнуясь, просто улыбаюсь:
— Просто… в честь нас. Вдруг получится вспомнить, как раньше.
Он садится, пробует кусочек лазаньи.
— Вкусно, — бросает рассеянно. Тянется за телефоном, даёт отпор моему воображаемому радушию. Я как будто спектакль играю перед пустым залом: слова льются, а никто их не ловит.
Когда я включаю музыку — его любимый старый хит — он даже не улыбается:
— Погромче сделай, что ли, — говорит и уходит в другую комнату.
Вечером всё как обычно: экранное свечение ноутбука, кнопка Enter, тихое сопение, когда он особенно тянет губы крошкой улыбки — не для меня, для своей переписки.
Я — будто тень, стол, стены… Может и правда всё так, как есть? Просто мы перестали быть парой, стали соседями?
— Илья, — вдруг понимаю, что проговариваю вслух, почти шёпотом, — ты меня вообще ещё любишь?
Он смотрит на меня с удивлением. Словно не ожидал, что я тут, в этой квартире, с ним.
— Чего ты вдруг… Это глупо, конечно, люблю. Просто сейчас на работе столько всего.
Просто, просто, просто… Я отхожу к окну, чтобы не заплакать ни при нём, ни при себе.
Внутри, где-то в животе, нарастает тревога: если любовь не подпитывать — она же умирает, как пламя свечи под сырым ветром.
Весь остаток вечера мы опять молчим. Я ни слова, он ни взгляда. Посуду мою тихонько, чтобы не мешать его важным задачам. Платье меняю на тривиальную пижаму — на войне, как на войне, хоть и нет здесь врагов.
Мама звонит вечером:
— Как там ужин? Получилось?
— Не очень, мам…
Она выдыхает, как будто ждала такого ответа.
— Потерпи, Кирочка. Мужчины иногда как дети — им нужен пинок, чтоб оглянулись по сторонам. Может, за завтраком что изменится?
Я сжимаю трубку. И мне кажется, что этот завтрак уже никогда не станет другим.
У нас, наверное, впервые в жизни была с Ильёй настоящая тишина, похожая на тонкий лёд в марте — наклонись чуть сильнее и треснет, уйдёшь под воду, захлебнёшься долгими обидами.
На следующий день я почти не разговаривала с ним. Сюрпризы закончились. Осталась только... тишина.