Я уже не помню, когда в нашем доме было по-настоящему тихо. Нет, не мертвая тишина, от которой давит голова, а та уютная, к которой привыкаешь… когда слышно, как мурлычет чайник, трещат крошки от хлеба, как невзначай попискивает телефон — и всё это как фон для ладного счастья.
Сейчас — совсем другое.
В этом доме тишина пахла невымытой посудой. Она густела между двумя людьми, которые слишком устали, чтобы воевать, и слишком упрямы, чтобы уступить.
Я слышу, как скрипит ручка входной двери, как Илья бесшумно ступает в коридоре. Тяжёлый шаг, клавиша на выключателе — и опять тьма в прихожей. Не хочу оглядываться. Я стою у раковины, в мыльной воде плавает ложка с отпечатками каши — завтрак был два часа назад, а комки засохли. Я жду. Ну скажи, скажи же что-нибудь…
— Ты опять не убрала свою кружку, — голос Ильи звучит ровно. Иногда мне кажется, будто он читает новости в наушниках, а не говорит со мной.
— А ты посмотри, кто тут последний за компьютером был, — вырывается у меня чуть острее, чем бы хотелось. Пауза. Я вздыхаю нарочито громко, чтобы он обратил внимание на моё раздражение.
Потом — замираю.
Почему? Почему это так важно? Может, просто потому, что устала… и хочется, чтобы хоть кто-то удивился: "Ой, так кто-то всё же замечает, что я тут неслужебная тарелкомойка?"
И тишина опять. В ней будто густеет отчаяние, как в кастрюле с подгоревшей кашей.
Я утыкаюсь в окно и чувствую, как внутри начинается бесконечное жужжание обид: "Вот, опять ему всё равно… Для кого я всё это, если даже не спасибо… Нет, я, может, специально не убирала кружку, просто вертелась тут целое утро — обед, ужин придумать, бельё разобрать…"
Илья прохаживается по комнате, ставит ноутбук на кухонный стол. Щёлкает мышкой — и полчаса абсолютной отрешённости. Для него есть только тот мир, где код сыплется змейкой, а коллега в чате пишет — чуть что: "Жду ответа! Срочно!"
А в это время я хожу по этой однокомнатной крепости вдоль дивана, стола и шкафа — и ощущаю себя сквозняком.
Смешно, но кажется, я стала прозрачной.
— Кира, — вдруг окликает меня Илья, не отрываясь от экрана, — ты когда собиралась на обед, купи что-нибудь к чаю.
Ах, да, "купить что-нибудь". Только я и бегаю, иду по магазинам, таскаю пакеты… Для тебя, для себя, для уюта. А где этот уют? Может, у нас с Ильёй его и не было никогда?
Смотрю на себя в отражение микроволновки: взъерошенные волосы, спортивные штаны и кофточка со следами крема — на груди пятнышко, вчера уронила, не отстиралось. Почему-то ничего не хочется — ни краситься, ни даже шутить, как раньше:
— Ну вот, принцесса и в тапках прекрасна!
— Ты слушаешь меня? — Илья поднимает голову и смотрит, как чужой.
— Слушаю, — будто на автомате говорю я — и вдруг думаю: слушаю-то, но не слышу… Он ведь меня тоже не слышит. Услышит ли когда?
…Как давно мы не сидели рядом на диване, чтобы просто смотреть кино. Всегда какие-то дела…
Всплывает в голове образ первой осени вместе: как мы шли по парку, рука в руке, он смеялся своим кашляющим смехом и целовал меня в макушку. Где-то тогда и склеился наш уют — а теперь он весь выдрался до нитей.
Я опускаюсь на кухонный стул. На спинке — старенький халат, мама его вручала строго и с хитрой улыбкой: "Пусть будет, пригодится… не всегда же наряжаться." Мама…
В этот момент будто по таймеру раздаётся звонок на телефон.
— Ну что там у вас, Кирка, всё в порядке? — Лариса Петровна, моя мама, умеет появляться в самые неудобные минуты. Прямо чувствует, когда я уже на пороге слёз.
— Всё нормально, мам, — голос дрожит, но я стараюсь быть бодрой. — Как ты там?
— Не тяни резину! Голос у тебя никакой. Разругались с Ильёй?
Я молчу. Наверное, это и есть та самая семейная жизнь — когда даже по телефону слышно, что тебе хочется сесть и заплакать.
— Кирочка, мужчины такие, — продолжает мама, — им главное — чтобы было тихо, чтобы не приставали. Но ты не сдавайся, зайка! Мужика нужно удержать хитростью… Улыбнись ему, надень что-нибудь… — Лариса понижает голос, — …ну ты понимаешь, бельишко, ужин при свечах… Ой, как это на них действует!
— Мам, ну хватит, — пробую пошутить, только улыбка выходит кривой.
Её советы мне знакомы до боли: хитрее, женственнее, мягче… Но я не хитрая — я просто устала, а женственности во мне, как в том халате, катышки.
Я отключаю телефон, бросаю взгляд на Илью — он уже с головой в работе.
Что-то во мне сжимается. Вроде дела мелкие, ерунда, казалось бы — а вот она, первая буря. Та самая, что смывает хрупкий уют и оставляет только разрозненные вещи: немытую кружку, старый халат и воспоминания о любви, которая когда-то могла всё.
Вдруг… захочется вернуть то, что потеряли?