Февраль 1944 года. Лес под Ленинградом, ночь.
ИСУ-152 «Зверобой» стояла в заснеженной чаще, укрытая маскировочной сетью. Рядом, в небольшом углублении между корнями старой сосны, тлел костер. Его свет дрожал на броне самоходки, отражался в заиндевевших гусеницах.
Волков сидел на ящике из-под снарядов, курил и щурился от дыма.
— Ну что, герои, как вам зимняя сказка? – спросил он, глядя на своих бойцов.
— Да уж, – механик-водитель Седов, коренастый уралец, ковырял ножом консервную банку. – Красота. Снег, звёзды, немцы за холмом. Прямо как в стихах.
— В стихах-то хорошо, – заряжающий Ковшов, парень лет двадцати, с обветренным лицом, потягивал кипяток из котелка. – А вот жрать нечего, кроме этой американской тушёнки.
— Зато сытная, – Морозов, наводчик, бывший тракторист, разминал замёрзшие пальцы. – Хоть не пухнешь с голоду, как в сорок первом.
— В сорок первом… – Волков задумался, бросил окурок в огонь. – Тогда и представить не могли, что вот так будем сидеть у костра, немцев гнать.
— А помнишь, командир, как под Тихвином нас «Мессеры» лупили? – Седов усмехнулся. – Ты тогда кричал: «Давайте, сволочи, бейте! Всё равно не попадёте!»
— Попали, – Волков хмыкнул. – Только мимо.
Ребята засмеялись.
— А вот этот «Тигр» сегодня – ну, тот, что первым горел, – Ковшов оживился. – Видели, как у него башню снесло? Будто топором!
— Наш «Зверобой» не подводит, – Морозов похлопал по броне. – Как даст – так и крошит.
— Главное, чтобы завтра тоже не подвёл, – Волков встал, потянулся. – Завтра снова в бой.
— Да уж, – Седов зевнул. – Хоть бы до весны дожить…
Тишина. Только потрескивание костра да далёкий вой ветра в ветвях.
— Доживём, – Волков посмотрел на звёзды. – Обязательно доживём.
Один за другим бойцы стали заворачиваться в шинели, устраиваться на ночлег. Костер догорал, но тепло от него ещё долго держалось – как и тихий разговор у стальной машины, которая завтра снова пойдёт в бой.