Лето 1987 года выдалось необычайно жарким. Даже по ночам наш маленький городок не знал прохлады. Раскалённые стены домов излучали накопленное за день тепло, а на подоконниках вяло поникали листья герани. Именно в это душное лето я начал своё тайное предприятие.
Каждое утро, пока родители были на работе, а младший брат Вовка спал после ночных колик, я пробирался в запертый на ключ шкаф отца.
Там, среди пахнущих нафталином пальто и старых газет, хранился мой сокровенный клад — альбомные листы, купленные на сэкономленные от завтраков деньги.
— Ты опять ворчишь, как старый холодильник, — говорила мама, видя моё сосредоточенное лицо за завтраком.
Я лишь молча клевал кашу, представляя, как после её ухода смогу вернуться к главному делу своей жизни — созданию модели Ту-104.
Чертежи я нашёл в библиотеке имени Горького, в потрёпанном журнале "Юный техник". Библиотекарша тётя Зина, женщина с вечно затянутым в тугой узел седым пучком, сначала не хотела выдавать мне взрослый журнал.
— Тебе бы "Мурзилку" почитать, — ворчала она, поправляя очки.
— Я модель делаю! — горячо возражал я. — Настоящий самолёт!
В конце концов она сдалась, но выдала журнал только на один день. Пришлось всю ночь перерисовывать схемы на кальку, пока родители спали. Свет фонарика под одеялом привлекал маму, как мотылька.
— Опять под одеялом читаешь? Испортишь глаза!
— Сейчас спать буду, — бормотал я, пряча драгоценные листы под матрас.
Работа продвигалась медленно. Каждая деталь требовала ювелирной точности. Фюзеляж я вырезал маникюрными ножницами матери, за что потом получил нагоняй. Крылья складывал по линейке, оставшейся от деда-строителя. Клей "Момент" съедал подушечки пальцев, оставляя жёлтые пятна и горький привкус во рту.
Особенно сложно давались иллюминаторы. Пришлось просить у одноклассника Славки циркуль — в обмен на три марки из моей коллекции.
— Ты что, самолёты делаешь? — ухмылялся он.
— Моделирую, — важно отвечал я, чувствуя себя конструктором Туполевым.
Готовая модель была чудом инженерной мысли. Почти метр в длину, с аккуратными рядами иллюминаторов, ровными крыльями и даже крохотным шасси.
Я хранил её в самом дальнем углу шкафа, под грудой старых свитеров, которые пахли камфорой и детством.
— Что ты там прячешь? — постоянно приставала мама.
— Ничего, — краснел я, чувствуя, как предательски горят уши.
Катастрофа произошла в воскресенье. Родители ушли на рынок, оставив меня присматривать за трёхлетним Вовкой. Как только захлопнулась дверь, братишка закатил истерику.
— Хочу к маме! — ревел он, швыряя на пол машинки.
Я попытался успокоить его конструктором, но Вовка лишь сильнее раскричался. Тогда я совершил роковую ошибку — ненадолго вышел в туалет.
Когда я вернулся, в комнате стояла зловещая тишина. Сердце упало где-то в районе коленей. Дверца шкафа была приоткрыта...
— Вова? — дрожащим голосом позвал я.
Ответом стало довольное чавканье. Заглянув в шкаф, я увидел кошмарную картину. Мой брат сидел, скрестив ноги, и с упоением жевал хвостовое оперение Ту-104. Половина фюзеляжа уже исчезла в его маленьком, но ненасытном рту.
— Вовка! Нет! — закричал я, выхватывая из его рук остатки самолёта.
Но было поздно. От моего шедевра остались лишь обрывки бумаги, пропитанные слюной. Брат смотрел на меня круглыми глазами. Его щёки были размазаны клеем, а на губах болтался клочок альбомного листа с нарисованной эмблемой Аэрофлота.
Родители вернулись как раз в тот момент, когда Вовку начало рвать.
— Что вы делали?! — кричала мама, пока отец держал бледного Вовку над тазиком.
— Он самолёт съел! — пытался объяснить я.
— Какой ещё самолёт? Ты что, дал ему твои дурацкие поделки?
Я молчал, глядя, как в тазу плавают клочья моего труда. Вовка хныкал, мама причитала, а отец смотрел на меня с немым укором.
— Всё, хватит этих твоих выдумок, — сказал он наконец. — Иди в угол.
Я стоял, прижавшись лбом к обоям с жуками-оленями, и слушал, как мама утешает Вовку:
— Ничего, солнышко, сейчас всё пройдёт...
Никто не спросил, как я провёл три недели, создавая свой самолёт.
Никто не пожалел о моей потерянной мечте. В тот вечер я впервые понял, что значит быть несправедливо наказанным.
Прошло тридцать лет.
Вовка вырос в крепкого мужчину, работает автомехаником. Как-то раз, распивая чай на кухне, он вдруг спросил:
— Помнишь тот самолёт, который я съел?
Моё сердце ёкнуло:
— Ты помнишь?
— Кусочками, — ухмыльнулся он. — Бумага на вкус как картон, а клей — горький.
Мы рассмеялись. Вовка достал из сумки коробку. Внутри лежала сборная модель Ту-104, современная, из пластика.
— Возьми, — сказал он и улыбнулся. — Долг возвращаю.
Я взял коробку в руки. На крышке красовалась надпись: "Для детей от 14 лет". Мы снова рассмеялись — теперь уже вместе.
P.S. Модель так и стоит у меня на полке, нераспакованная.
Иногда я ловлю себя на мысли, что мне по-прежнему хочется сделать её из альбомных листов. С тем самым запахом клея, с мозолями на пальцах, с тайной радостью творца.
Но теперь я точно знаю. Если вдруг у меня появятся дети, их первые самолёты будут храниться на самой верхней полке. Подальше от маленьких братьев и их ненасытных ртов.