Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Да, любезнейший читатель: затянувшаяся сверх всякой меры часть Жакобовых мемуариев об изрядно, чего уж, поднадоевшем всем, включая самого Жакоба, и крайне неприятном Борисе фон Лампе завершилась, уступив место новым персонажам и новым впечатлениям. Для меня лично с этого места "Дневники" выходят на некоторый новый виток, ибо обретают куда больше динамики и событийности, чем то было прежде. Возможно, от того, что век девятнадцатый уже всецело вступил в свои права. Искренне надеюсь, что то же ощутите и вы! А, впрочем, судить о том, разумеется, не мне...
Предыдущие главы "ДНЕВНИКОВЪ ЖАКОБА" можно прочитать, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
Михаил Александрович Андриевский, купивший у Бориса фон Лампе по объявлению в «Ведомостях» персидский ковер, кальян и меня, был прелюбопытнейший экземпляр, с образчиками которых я прежде никогда не сталкивался, ибо родом его занятий были литературные экзерсисы, в чем он не слишком-то преуспел, но некоторую славу в определенных кругах все же снискать умудрился. Жил литератор одиноко в собственной квартире на Большой Подъяческой - месте, более свойственном для людей не очень публичных, имел прислугу в лице скверно стряпавшей пожилой кухарки Августы Ромуальдовны, с трудом понимающей по-русски, и полуглухого Авдея, за старостью почти ничего по дому не делавшего, ограничась лишь легкой, похожей более на издевательство, уборкой и ношением барского платья к прачке. Годов Андриевскому было около сорока, женат он не был никогда, и, сдается мне, по одной причине, которую даже и назвать-то было бы неприлично, однако, рискну, хоть и намеком: скажем так, свойственного своему полу тяготения к полу женскому он, по-видимому, не испытывал никогда, общаясь исключительно с мужчинами. Поначалу для меня это казалось даже занятным – ведь в живой природе проявлений однополой любви практически не встречается, ибо она лишена какого-либо практического смысла, после же, пресытившись, я как-то попривык и старался не замечать визитеров Михаила Александровича.
В юности Андриевский учился в Пажеском корпусе, но был оттуда изгнан как раз за свое пагубное пристрастие к мальчикам. Скандал решено было не раздувать, тем более, что стороной, подвергшейся симпатии со стороны Мишеньки, был отпрыск одного старинного и богатого рода, но отныне дорога к службам придворной или военной была для него одинаково закрыта из-за скверной репутации. Обучаясь позже в Университете, Андриевский закончил его даже не без отличия, поступив на службу в почтовое ведомство, но годам к двадцати пяти вдруг почувствовал в себе неодолимую тягу… Нет-нет, я имею в виду всего лишь тягу к сочинительству, ибо с другим, уже упомянутым мною пристрастием, для него все уже было решено! Занимая по службе своей место весьма незавидное, правда, имея свободного времени более чем предостаточно, Андриевский принялся вдруг марать бумагу, складывая строчка к строчке довольно неопрятные и выспренние вирши, посвящаемые то неназванному предмету пылкой и страстной любви, то каким-то героям с могучими торсами из древнегреческой и скандинавской мифологий. Когда сих опусов набралось с солидную даже для маститого автора стопку, новоявленный Гомер аккуратно переписал их все бисерным почерком, пронумеровал страницы и отнес в какой-то журнал, кажется, в «Улей», не отличавшийся особой разборчивостью ни к авторам, ни к публикуемому. Издатель, будучи человеком непредвзятым и ничего не подозревавшим, труды молодого литератора почитал и по возможности мягко отверг, намекнув тому, что эпические, равно как и другие стихотворные формы, вероятно, не его конек, и не лучше ли тому заняться, к примеру, сугубой прозой на более современную тематику, оставив пиитику классикам. Андриевский обиделся и какое-то время, действительно, стоически не притрагивался более к перу, хотя можно было представить, каких трудов ему это стоило! Мало-помалу, творческая жилка взяла свое, и листы бумаги на его столе стали покрываться ровными аккуратными строчками, из которых по замыслу создателя должен был сложиться некоторый многостраничный опус под витиеватым названием «Прекраса и Святомысл, или повесть о первой страсти», рассказывающий о трагической любви девушки, ставшей позднее великой княгиней Ольгой. Работа так увлекла автора, что он испросил даже отпуск по болезни, так как столь глубокое проникновение в седую старину требовало значительно более времени, чем можно было себе позволить, находясь на службе, и работы со множеством справочных материалов для правдоподобия описываемого. Итогом пятимесячного погружения Андриевского в столь далекий от современности предмет стал увесистый труд, на который издатель посмотрел сей раз с такой опаской, словно ждал, будто оттуда выскочит сейчас армада тараканов с палец длиною. «Это хотя бы не стихи?» - жалобно спросил он, по деликатности своей не имея возможности отказать настойчивому сочинителю сразу. «Отнюдь!» - с гордостью отвечал Андриевский. – «Внимая вашему совету, я перешел исключительно на прозу, за что, вероятно, должен быть вам весьма признателен!» «В самом деле?» - с подозрением поинтересовался издатель, видно, жалея о так неосторожно данном им заключении. «Не извольте сомневаться!» - с готовностью бороться за свой труд пылко воскликнул Михаил Александрович. – «Поверьте, это перевернет общее представление о далеких предках наших и сделает их как бы ближе к современности!» «О, боже!» - вздохнул издатель, однако, в силу собственной порядочности и обязательности «Святомысла» все же прочел, употребив на это целый месяц.
- Недурно, недурно, - отважно заявил он горящему от нетерпения Андриевскому. – Однако, позвольте вопросец: у вас вот тут Святомысл разрывается между страстью к Ольге и, одновременно, к… э-э… варягу Рогволду…, - тут издатель с подозрением воззрился на литератора. – Это что же такое, зачем это?..
Андриевский, словно уличенный в чем-то низком, покраснел и понес какой-то вздор о том, что по замыслу его подобное хитросплетение усилило бы общее впечатление читателя о тех трудностях, через которые пришлось пройти будущей княгине, прежде чем стать той, которой она впоследствии прославилась и навеки осталась в скрижалях истории земли русской.
- Да? Хм-м…, - издатель замялся, не зная, что отвечать на подобную белиберду, но, сделав над собою усилие, все же решился. – А отчего бы вам, например, было просто не убить этого… Святомысла? Знаете, по-моему, это еще более усилило бы впечатление о нелегком пути будущей княгини к скрижалям истории… Но, впрочем, это ваше дело! Итак, сударь, повесть вашу я не возьму, хотя позволю себе посоветовать…, - тут он поморщился, вспомнив, к чему привел его предыдущий совет, - …пишите дальше, получается у вас в целом недурно, задатки имеются, не сомневаюсь, что вскоре из вас выйдет приличный литератор, хотя превращать это в ремесло не рекомендую!
Как ни странно, слова пожилого издателя возымели на Андриевского самое противоположное действие, ибо, получив в скором времени известие о кончине батюшки, коего он был единственный сын и наследник, Михаил Александрович службу бросил, продал часть земли, приобрел недорого квартиру на Подъяческой и зажил в свое удовольствие, решившись во что бы то ни стало начать кормиться тем, что выдаст его гениальное перо. Плодовитость его и всеядность были самые удивительные: в короткое время – всего за какие-то два-три года – уверовавший в собственную исключительную даровитость и ниспосланное свыше предназначение Андриевский накропал четыре повести, две пьесы, одна из которых даже шла на театре целую неделю (дальше ее сняли, ибо она была попросту ошикана капризными зрителями) и, очевидно, не удержавшись, одну поэму, правда, не столь дурную, как предыдущие. Понемногу его стали печатать в изрядно к тому времени расплодившихся журналах – главным образом, из-за настойчивости автора и постоянной готовности печататься, лишь бы узреть труды свои в виде готового к употреблению благодарным читателем продукта. Приобретя, таким образом, некоторую известность, Михаил Александрович умудрился даже свести полезные и лестные для него самого знакомства в литературном кругу столицы, пользуясь, правда, в нем дурной славою тщеславного поденщика от словесности. Раз как-то, уже много позже, добившись этого всеми правдами и неправдами и задействовав все свои знакомства, он даже был приглашен на заседание элиты тогдашних эстетов от искусства – кружка «Арзамас», правда, больше для потехи самих «арзамасцев». Совершенно поначалу потерявшись среди ироничных остромыслов Жуковского, Вяземского, Блудова, Уварова и прочих, он попытался было неудачно пошутить по поводу, может быть, излишне ярко выраженной романтической направленности творчества некоторых присутствующих, но был так остро и тонко срезан, кажется, Вигелем, что смешался и более не произнес ни слова. Не найдя поддержки среди собратьев по перу в «Арзамасе», он сблизился окончательно с князем Шаховским, причем, не без пользы для себя, ибо последний мало того, что сам был весьма плодовитым драматургом, так еще и состоял в Дирекции Императорских театров. Протежируя своему молодому начинающему коллеге, князь Александр Александрович продолжал помогать тому протащить для постановки еще несколько комедий, одна из которых, вроде бы, «Влюбленный заика», даже пользовалась некоторым успехом, в основном, из-за удачно выписанного изъяна главного героя, способного произносить по нескольку минут на потеху публики единственное слово, причем звучало это примерно так: «позвольте» превращалось в исполнении невозмутимого и крайне серьезного актера в нескончаемое «П-п-п-п… па-па-па-па… паз-з-з-з… в-в-в-в-о-о-о-о-оль..т-т-те!» Зал заходился от хохота. Не оставил Андриевский столь полезного знакомства и позже, охотно пользуясь любезностью князя, обожавшего с неизменной своей снисходительностью покровительствовать заискивающим в нем дарованиям. Все его произведения, впрочем, не выдерживали никакой мало-мальской критики и были любимой мишенью для критических статей тех же «арзамасцев», с удовольствием цитировавших целые куски из опусов Андриевского и тут же разносивших их в пух и прах. Вяземский, например, особо рьяно оттачивавший свое остроумие на творениях Михаила Александровича, как-то заметил, что «писанина г-на Андриевского уже сама по себе есть критическая статья на нее же».
Между тем, житье мое у нового хозяина было самое прескучное. Откровенно говоря, я полагал, что ничего скучнее, чем опустевший дом княгини Кашиной и квартиры Бориса фон Лампе и быть не может – увы, время показало, как я ошибался! Поначалу я развлекался наблюдениями за Михаилом Александровичем и комичной парой его прислуги, однако сих забав мне хватило с гаком на полгода – настолько малоинтересным оказался быт г-на литератора и повседневные его привычки. Подъем около одиннадцати утра, непременная чашка чаю – кофей он не пил, полагая его вредным и иссушающим, а далее – работа, работа, работа… Писал он, впрочем, занятно: почти каждую написанную фразу Андриевский после выговаривал вслух, причем, на разные голоса, словно проверяя на вкус качество написанного. Иной раз после прочитанного он долго сидел неподвижным, вероятно, осмысляя только что услышанное, а затем, лихорадочно исчеркав лист, бросался писать заново, пока сочиненное не удовлетворяло его полностью. Окончание каждой главы либо сцены знаменовалось бокалом вина либо даже стопкою водки, после чего Андриевский любил прогуляться и отобедать в ближайшем трактире, откуда возвращался часа через три уже полностью расслабленный, порозовевший и к работе более до вечера не приступал, предпочитая нелегкому труду сочинителя сладкую дремоту тут же в кабинете на уютном диванчике, накрывшись клетчатым шотландским пледом. Пробудившись, Михаил Александрович требовал еще стопку водки и закуски, с наслаждением принимал все это внутрь, после чего вновь брался за работу, заканчивающуюся уже много за полночь. Что до увлечений Андриевского, о коих я вкратце упоминал в начале главы, то, право, вдаваться в эту неаппетитную тему я бы не очень хотел, скажу только, что посетителей, которых хозяин принимал у себя в спальне, было немного и каждый раз, за редким исключением, все новые. Где происходило их знакомство и почему после первого же визита оно заканчивалось, сказать затруднюсь за малопривлекательностью предмета. Был, правда, один господин, захаживавший к Андриевскому постоянно, звали его Станислав Андреевич Миклашевич, и служил он библиотекарем у одной графини-полячки П., бывавшей в Петербурге лишь наездами по причине слабых легких, склонности к простудам и вредности для нее сырого столичного климата. Через этого Миклашевича Михаил Александрович имел неограниченный доступ к весьма богатому собранию редких книг графини, так необходимых для его исторических опусов. Замечу также, что книги эти зачастую назад не возвращались, вставая на полки квартиры Андриевского, там и оставаясь: думаю, что ежели бы Андриевский попросил своего приятеля перенести половину библиотеки графини, тот бы с удовольствием выполнил сию просьбу, а сама же П. наверняка даже и не заметила бы пропажи, ибо к чтению никакого пристрастия не имела, во время редких приездов в Петербург ограничиваясь лишь балами да светскими визитами вежливости.
Отношение к моей персоне у Андриевского было самое безразличное: признаться, я временами даже не понимал, зачем этому человеку, вполне удовлетворенному самим собою и собственным творчеством, понадобилось приобретать попугая. На мой взгляд, ему гораздо более подходил бы какой-нибудь кенар либо вовсе пушистый, ленивый кот, постоянно дремавший бы с ним под пледом на диване. Полагаю, он когда-то видел клетку с одним из моих собратьев у какого-нибудь писателя либо поэта, с тех пор наличие попугая, вероятно, стало для него непременным атрибутом преуспевающего автора.
Раз в год Андриевский устраивал у себя нечто вроде литературного салона, совмещая сие действо с днем собственного ангела, куда приглашались разнообразные творческие личности уровня примерно самого хозяина. Бывали, впрочем, и более именитые: к примеру, в один год его квартиру на Подъяческой удостоили визитом Иван Андреевич Крылов и уже упоминавшийся князь Шаховской. Как Михаилу Александровичу удалось заманить слывшего образчиком лености баснописца, для всех было загадкой: весь вечер Иван Андреевич сидел с самым скучающим видом, предварительно, правда, опустошив едва не все предлагаемые блюда, так что гостям, по несчастью, соседствовавшим с ним, пришлось с завистью посматривать на другой конец стола, куда неслыханный аппетит Крылова достать при всем своем желании не смог бы. Комичный собственной страховидностию Шаховской же, тем не менее, яркостью и бурлескностью напоминавший только что откупоренную бутылку шампанского, несомненно, украсил собою весь праздник, постоянно что-то рассказывая и оживленно размахивая при этом руками, полностью соответствуя своему реноме главного комедиографа петербургской сцены. Хорошо запомнился мне вечер 1812-ого года – наполеоновское наступление было в самом разгаре, неудачи Барклая, а вместе с ним и всего русского оружия, вселяли смятение не только в души простых обывателей, но и более осведомленных о ходе всей кампании высокопоставленных персон, атмосфера ура-патриотизма довольно скоро сменилась гнетущим чувством тревоги и неопределенности… Сляпав кое-как на скорую руку комедию (!!?) из времен Минина и Пожарского под нелепейшим названием «Пламенное сердце», Андриевский собирался ею попотчевать гостей своих, но общий тон всего вечера был задан соседом его с третьего этажа – одноногим и одноруким секунд-майором Яковом Карловичем Бергером. Сей старый екатерининский вояка, пришедший в сопровождении юного племянника, со скорбным лицом выслушав пьесу виновника торжества, поднял единственной рукой бокал и, играя желваками, торжественно произнес:
- Да, государи мои, выпьем за славу русского оружия: немало взлетов знало оно. Измаил и Гросс-Егерсдорф, Полтава и Азов, Гангут и Нарва… Помнит неприятель и Потемкина, и Румянцева, и Суворова, и Шереметева. Не зря кровью русского солдата обильно полита вся Европа – от Крыма до Берлина. И невместно досужим сплетникам сеять сейчас раздор и панику, героя российского идиотом пред всеми выставляя, а надо – верить, верить и твердо на том стоять… А тебе, Михаил Александрович, стыдно должно быть…,- и, не сдержавшись, глухо заплакал на глазах у притихших гостей. Пристыженный Андриевский попытался было оправдаться, но Бергер только отмахнулся и, вскинув голову, дал знак племяннику, чтобы увел его.
Впрочем, патриотов, подобных Бергеру, за столом, видимо, оказалось немного, а, ежели и были, так постеснялись высказать сконфуженному автору всю правду откровенно, ограничась лишь жиденькими похвалами да здравицами в честь именинника. Андриевский, надо сказать, урок сей заучил, и с тех пор обращался к подобной тематике с крайней осторожностью, во всяком случае, комедий, сочетавших в себе обращение к российской истории с откровенно фарсовым изображением действующих лиц, из-под пера его больше не выходило. Победу над злодеем Буонапарте, правда, гений Михаила Александровича обойти стороною никак не смог, сочиня преизрядный том приключений некоего гусара Илларионова: плохо знакомый с предметом и знавший о войне только понаслышке – и то от обретавшихся всю кампанию в столице тыловых «героев» - Андриевский, войдя во вкус, понаписал такое, что по всему выходило, будто освобождению державы от завоевателей все были обязаны, во-первых, Государю Императору (что не вызывало никаких сомнений!), во-вторых, силе духа русского народа и вере его в гений первого (что тоже, без сомнения, было вполне справедливо!), а в-третьих, отваге и мужеству сего корнета Илларионова, едва не захватившего самого Корсиканца в плен аж несколько раз и лихо в одиночку расправлявшегося с целыми батальонами французов! Как с таким молодцем русская армия умудрилась откатиться аж до самой Москвы - оставалось совершеннейшею загадкой! Тем не менее, повесть под названием «Похождения Илларионова» вышла в свет сначала в одном из самых читаемых тогда в России толстых журналов, а затем и отдельною книгой, принеся автору солидные дивиденды и известность далеко за пределами Петербурга. По слухам, «Илларионова…» читал даже Александр Павлович, захватив сей труд с собою в один из заграничных своих вояжей по Европе, которых у него как у истинного миротворца после окончания военных действий было преизрядно. Уж не знаю, правда ли, но вроде как, поморщившись, он прокомментировал свои впечатления следующим образом: «Штука глуповатая, но для воспитания истинных сынов Отечества весьма полезная». Замечание Государя не пропало втуне, и вскорости сочинителя «полезной штуки» ждала заслуженная награда в виде бриллиантового перстня, которым Андриевский гордился страшно, не снимая его отныне никогда и, пользуясь малейшим случаем, упоминая о нем к месту и ни к месту, особенно в беседах с собратьями по перу, чем заслужил в своем кругу презрительное прозвище «Корнет», что вкупе с его возрастом, наметившимся животиком и плешью, старательно маскировавшейся имеющимися вокруг волосами, звучало довольно комично, если не сказать – издевательски. Михаил Александрович обо всём, разумеется, знал, но желание быть известным всем и везде было в нем настолько сильнее остальных, естественных для любого другого нормального человека, чувств, что он лишь недовольно приписал слухи о себе завистникам и клеветникам, которых у него, как у всякого талантливого литератора, отмеченного, к тому же, самим Государем, было достаточно. «Бездарность – на то и бездарность!» - посетовал он неизменному Миклашевичу, всегда и во всем с ним согласному. – «Когда надобен ум и талант, да взять его неоткуда, тогда в ход и идет подобный вздор – что ж делать, коли Бог кроме жала и яду ничего не дал!..»
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё сколь-нибудь занимательное на канале можно сыскать в иллюстрированном каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу