* интервью для портала Eonmusic *
Привет, Блэки. W.A.S.P. возвращаются в Европу с туром Album One Alive. Каково это – привезти его сюда?
– Буду честен, когда пару лет назад мы придумали эту идею, я не был уверен, что ее хорошо примут, но в итоге был более чем приятно удивлен. Находясь внутри ситуации, всегда трудно сказать, как повернется, как отреагирует мир, но реакция оказалась даже сильнее, чем мы надеялись, так что это было действительно потрясающе.
Это всего лишь второй раз, когда вы исполняете альбом целиком, до этого был The Crimson Idol, и очевидно, что это очень разные альбомы. Подход тот же или вам нужно войти в другое пространство сознания?
– Я не знаю насчет другого пространства сознания, но отличие заключается в том, что я не был уверен – и вы можете посмеяться, когда это услышите, – но я совсем не был уверен, что с этим альбомом можно такое провернуть. Причина в том, что после того, как у вас в бэк-каталоге появляется несколько релизов, когда вы выходите и даете концерт, по сути, вы составляете сет-лист «лучшего из», и поэтому вы можете выбрать лучшее из всех своих записей, а сделать подобное для одного альбома крайне сложно. Прошло сорок лет с тех пор, как мы его выпустили, и я не знал, сработает это или нет. Мы попробовали на репетиции, получилось нормально, и я решил, что что-то уже у нас есть. Но как только мы вышли на сцену, и я увидел реакцию зрителей, то сказал себе: «О, у нас тут на крючке огромная рыба!»
Первый альбом W.A.S.P. считается классикой.
– Вы можете подумать: ну как же так, как же я этого не понял? Послушайте, когда вы находитесь внутри пузыря, вы не видите того, что видит мир. Вы изолированы, вы защищены, и вы ничего не видите. Вспомните какой-нибудь альбом, который вы слушали, когда росли, который оказал на вас влияние, изменившее вашу жизнь – вы помните, где вы были в тот момент, вы помните обстановку, вы помните, с кем вы были, все такое. Вы помните все это, когда думаете об этом альбоме всю оставшуюся жизнь, но если вы человек, который записывает этот альбом, у вас никогда не будет возможности услышать его впервые. Вы слышите его небольшими порциями, когда он создается, но никогда не бывает того момента, когда ты говоришь: «О, черт», и понимаешь, что слушаешь не просто величайшую пластинку, а величайшую пластинку, меняющую жизнь, меняющую людей и так далее. У тебя никогда не бывает такого момента, когда ты тот, кто это делает.
Интересный взгляд.
– Тебя этого лишают, но в то же время ты получаешь другие вещи, которые публика никогда не увидит, потому что когда ты записываешь альбом в студии, ты присутствуешь там, когда рождаются эти маленькие моменты магии, и это то, чего мир никогда не испытает. Это своего рода компромисс, но прослушивание альбома целиком в первый раз, когда есть возможность сесть и насладиться – это очень, очень особенный момент. И опять же, если ты тот, кто записывает, то ты никогда не сможешь по-настоящему это испытать.
Есть треки, которые не исполнялись годами. Каково это – вернуться и сыграть что-то типа The Flame и The Torture Never Stops? Нужно было стряхнуть пыль?
– Сначала мы все обкатали на репетиции, а уже потом сделали анонс. По правде говоря, когда я давал интервью, группа по соседству репетировала без меня, и я через стенку слышал, какая там была кровища. Пока я разговаривал с журналистом, они начали играть Tormentor, я услышал эту песню и… помните, что я говорил секунду назад о том, что ты никогда не можешь услышать что-то в первый раз, когда сами это создаете? Ну вот, потребовалось сорок лет, чтобы я услышал эту песню впервые в тот день. Я услышал ее так, как никогда раньше не слышал, я прислушался к тому, что доносилось через стену, и подумал: «Вот черт, вы только послушайте!». Меня это сразило наповал, и я говорю сейчас так, как будто это сделал кто-то другой, потому что это так и было, это как открыть глаза… Это был опыт прозрения, скажем так.
Интересно, что ты упомянул Tormentor, потому что эта песня очень важна в истории группы, это одна из первых песен W.A.S.P., которую услышала публика.
– Эта песня из первого альбома, но она была написана еще до того, как был закончен альбом. Вот как она оказалась в фильме The Dungeonmaster / Хозяин подземной тюрьмы [1984]. Это была одна из жемчужин, которые у нас появились на раннем этапе, и так было до тех пор, пока мы не репетировали эту вещь примерно полтора года назад, и я услышал ее через стену типа: «О, только послушайте!» Я имею в виду, я знаю, что это звучит наивно до невероятности, но иногда вам нужно отстраниться от чего-то на некоторое время, чтобы снова услышать «свежими» ушами.
Песня, которую вы не будете играть в этом туре, – Cries in the Night, производная от старой вещи под названием Mr. Cool. Почему ее переписали и изменили?
– Во-первых, у этой песни была долгая и грязная история. Я написал ее, когда мне было восемнадцать лет. Мы записали ее в группе KILLER KANE, и Артур [Кейн] в итоге подал на меня в суд. Он не имел к этой песне никакого отношения, но он нашел адвоката из тех, кто работает с «жертвами», он взялся за дело и хотел взыскать с меня через суд миллион долларов, который они так и не получили.
– Кроме того, у всех сонграйтеров есть песни, отмечающие начало их карьеры. Приведу пример: The Titanic Overture из альбома The Crimson Idol родилась, когда у Криса [Холмса] и у меня была группа SISTER. Вначале это была песня под названием What I Am, а затем она трансформировалась в то, что в конечном итоге стало The Titanic Overture. Так что у всех авторов песен в их маленьком ящичке с инструментами будут такие вещи, которые они могут использовать в начале, но они ничего с ними не делают, затем возвращаются к ним позже и говорят: «Ок, немного подправим здесь и немного там», и тогда получается готовая песня.
Альбом The Headless Children [1989] ознаменовал собой большой переход от… назовем это театральным шок-роком, к чему-то немного более жесткому. Каковы ваши чувства по поводу этого альбома сейчас?
– Вы должны понимать, как появился Headless. Вы должны взглянуть на историю группы. Мы прошли через период, когда фактически провели на гастролях около четырех лет, и закончив первый «забег», мы больше не знали, кто мы. Вам нужно отстраниться от гастролей, чтобы осмотреться по сторонам и задаться вопросами: «Кто я?», «О чем я думаю?» «Что я чувствую?» И если вы этого не сделаете, то продолжите штамповать то же самое, что и раньше. И никто не может сделать этого честно, потому что какую бы пластинку ты ни сделал пять лет назад, ты уже не тот человек. Мне все равно, что ты говоришь или что ты делаешь – ты меняешься, ты растешь, ты развиваешься, это происходит с каждым артистом. Когда я начал работать над Headless и увидел, что получается, я был поражен собой, увидев, насколько я изменился и как изменились мои мысли о мировой политике, как вы бы выразились.
То есть The Headless Children был естественной эволюцией?
– Все развивалось в моменте, но когда ты в туре, у тебя нет времени думать о таких вещах. Я хочу сказать, что ты подсознательно думаешь об этом все время, но не осознаешь, как меняешься и развиваешься. Это происходит только после того, как у тебя появляется небольшая передышка, когда ты можешь остановиться и перевести дух. Мне потребовалось около полугода, чтобы пыль осела. Затем начался процесс сочинения, и я начал смотреть на то, что у меня выходит, и это было типа: «Вау!»
– Мне приснилась песня Headless вместе с текстом. Многие авторы видят песни во сне, это довольно распространенное явление, потому как говорится: «Однажды писатель – навсегда писатель». Вы сочиняете независимо от того, осознаете вы это или нет. Вы сочиняете подсознательно, поэтому когда вам снятся песни, это значит, что они просачивались в вашу голову неизвестно как долго. И когда эти вещи выплывают наружу, это дает вам довольно хорошее представление, о чем вы думаете в данный момент. Когда вы делаете это достаточно долго, вы учитесь не подвергать эти вещи сомнению – вы просто следуете за этим, чем бы оно ни было. Вы садитесь в этот поезд и едете на нем так долго, как можете.
Это дало невероятные результаты.
– Еще есть небольшая акустическая вещь под названием The Mephisto Waltz. Я написал ее лет за десять или двенадцать до W.A.S.P. Но опять же, все авторы песен так делают. У нас есть маленькие самородки и вещички, которые проявятся очень нескоро.
Сейчас, когда мы общаемся, прошло почти тридцать шесть лет с момента выхода сингла The Real Me. Ты был большим поклонником WHO, каково было делать этот кавер?
– Когда пластинка вышла, она была очень успешной. Я имею в виду, крайне успешной. Она стала золотой в первую неделю, и после этого THE WHO начали гастролировать с Томми в 1989. Они играли в Radio City в Нью-Йорке, я пошел на шоу и после пообщался с Питом [Таунсендом]. Мы говорили о сочинении песен и о каких-то общих вещах, но он сделал мне, вероятно, самый большой комплимент, который я когда-либо получал, сказав: «Наверное, потребовалось много смелости, чтобы записать этот ремейк». И я сразу понял, что он имел в виду, когда это сказал, потому что THE WHO на пике карьеры были неуправляемым грузовым поездом, и нужна группа по-настоящему серьезных музыкантов, чтобы взяться за такую задачу. Он продолжил: «Но я скажу вот что: было много людей, которые делали ремейки моих песен, но никто никогда не делал с моей песней то, что сделали вы». После этого я был на седьмом небе от счастья. Парень, который оказал на меня большое влияние, поблагодарил меня за то, что я сделал с одной из его песен. Не знаю, может ли быть что-то лучше этого.
Вы работали с Кеном Хенсли над этим альбомом, и он был еще одним твоим кумиром. Его Hammond добавляет текстуру. Каково было работать с ним?
– Кен был великолепен, у него был собственный стиль, и я не говорю это для красного словца. У него буквально был свой собственный звук, которого он добился с настройками на [Hammond] B3s. Мы собрались на репетиции в первый день, и как только он взял первые пару аккордов на органе Hammond, это был он. Это было так же отличительно, как у вокалистов. Знаете, это было похоже на вокалиста, которого вы слушали всю свою жизнь, и когда он подходит к микрофону, начинает петь и… вот черт, понимаете? Вот что произошло, когда Кен начал играть. И установку, которая у меня сейчас, мы с ним купили вместе. Нам пришлось раздобыть динамик Leslie. Мы купили его в другом месте. Он немного модифицировал свое оборудование, что дало ему его фирменное звучание. У меня до сих пор есть эта установка, и когда вы слушаете записи сегодня, когда вы слышите орган на любой из наших композиций, это и есть звучание Кена.
Между The Headless Children и The Crimson Idol [1992] был трехлетний перерыв. К тому времени гранж одержал верх. Было ли это трудное время для выпуска вашего грандиозного шедевра?
– Время все расставляет по своим местам, не так ли? С того момента, как я начал записывать эту пластинку, и до того момента, как я сделал промо и провел буквально два мировых тура в ее поддержку, к тому времени, как все было сказано и сделано, прошло почти четыре года. Когда я вернулся домой, было начало 1993. Помню, как взял журнал Billboard, просматривал Hot 100 синглов, и в этом списке был я с Hold on to Your Heart, у Сэмми Хагара была песня, и у MÖTLEY была песня. Из остальных девяноста семи артистов я не знал ни одного имени, ни одного, и это меня ошеломило. Я решил, что произошел какой-то сейсмический сдвиг с тех пор, как я начал делать этот альбом.
Так ты заметил кардинальные перемены?
– Ты имеешь в виду пребывание в пузыре? Когда я делал эту пластинку, я был полностью в нем. Во время большинства записей я изолирую себя, я делал это с Headless, и я, конечно, сделал это с The Idol. Я как отшельник, и поэтому, когда выхожу из своей пещеры, происходят существенные изменения. Я как человек, который провел на необитаемом острове несколько лет, и я совершенно не осознаю этого, пока не вернусь в общество. Я глубоко закапываюсь, когда делаю пластинки.
– Я не знал точно, что это было, но я знал, что что-то радикально изменилось, потому что когда я начал эту запись, горячая сотня в Billboard выглядела совсем по-другому. Когда я вернулся в начале 1993 и посмотрел на тот же список чартов, он был неузнаваем. Как я уже сказал, там было всего три артиста, и я был одним из них. Если вычеркнуть меня на секунду из списка, то там было только два других артиста, которых я знаю, и я не знал никого из остальных. Для меня это стало настоящим открытием.
В 1995 на Sanctuary вышел Still Not Black Enough. Было ли это шоком осознание, что больше не будет мажорного лейбла?
– EMI сменили все свое высшее руководство, там больше не было никого, кого мы знали, поэтому мы эффективно лоббировали, чтобы уйти с лейбла, и они, наконец, отпустили нас. Нам пришлось прогнуться, чтобы предоставить им права на наши записи на десять лет после, но, по крайней мере, они позволили мне делать записи в тот момент. Вот почему мы тогда пошли на Sanctuary, который был фактически нашим собственным лейблом. Но такова жизнь: ничья карьера не будет вечно на вершине, и она не будет вечно на дне. Это как американские горки: вы будете подниматься, опускаться, подниматься, опускаться в зависимости от того, что происходит в социальной или музыкальной сфере в тот момент, и вот тогда произошел сейсмический сдвиг.
Это было время перемен в музыкальной индустрии.
– Был еще один сейсмический сдвиг, который готовился произойти через несколько лет с Napster, и это всех выбило из колеи. Итак, Napster одновременно дает и отнимает, и одно он точно сделал: Napster убил новую музыку.
– Когда мы росли, если вы хотели пластинку, вам приходилось экономить деньги на обед, подрабатывать по мелочевке, чтобы пойти в местный магазин пластинок и принять мучительное решение, потому что из десяти альбомов, которые вы хотели купить в то время, нужно было выбрать только один. Артисты вкладывали свой труд в создание своей пластинки, но потребитель тоже вкладывал свой труд в деньги, которые платил за музыку, так что между артистами и поклонниками существовал равноценный обмен. Со стримингом этого нет. Это как открыть водопроводный кран с неограниченным количеством воды. Это больше не имеет ценности, и когда это произошло, это убило новую музыку.
– Но в то же время Napster непреднамеренно сохранил музыку 60-х, 70-х и 80-х, укрепил ее позиции. Подумайте, когда вы смотрите по телевизору рекламу, откуда берутся эти песни? Они все либо из 70-х, либо из 80-х, потому что больше нет новой музыки, с которой большая аудитория могла бы себя идентифицировать. Так он дал нам возможность продолжать играть вживую, потому что качество песен… я имею в виду не только нас, я говорю обо всех артистах, которые вышли из того периода времени: если есть качественные песни, можно продолжать играть вживую очень долго.
– Итак, как я уже сказал, хороший аспект Napster в том, что он создал мир гастролей, который мы не могли предвидеть, потому что если бы новая музыка могла продолжать создаваться, что-то новое, вероятно, пришло бы и заменило все это, но этого не произошло, и уже не произойдет. Так что великолепная качественная музыка, которая вышла из 70-х и 80-х – это все, что у вас есть сейчас, и я не хочу думать, как будет выглядеть музыкальный ландшафт, когда нас не станет.
Хотелось бы коснуться спорного альбома KFD [1997], где вы переиграли Мэнсона. Даже в музыкальном плане это был шок, не только в эстетическом.
– Я бы сказал, что это самая креативная запись за всю историю моей карьеры. Образность этого альбома довольно примечательна. Я могу говорить об этом сейчас, поскольку прошло уже много времени, я могу взглянуть на это с более объективной точки зрения и вижу это как бы со стороны. Как я уже сказал, я смотрю на лирические образы, и это очень, очень удивительно.
Следующий альбом Hellorado [1999] тоже пережил несколько сложное время. Он был воспринят практически как чрезмерная коррекция. Было ли это случаем из разряда «ты проклят, если ты это сделаешь, и ты проклят, если ты этого не сделаешь»?
– В этом смысле ты прав. Вы выпускаете записи, которые отражают то, кем вы являетесь в данный момент. Вы не пытаетесь следовать никаким тенденциям, вы просто говорите: «Кто я?» Так же, как я написал Headless, как я написал первый альбом… кто ты в этот момент своей жизни? И если ты это запечатлеешь, это будут маленькие фотографии твоей жизни, и если ты можешь это сделать, ты делаешь.
– Так что если мир видит в этом чрезмерную коррекцию, ладно, но знаете, KFD был очень, очень мрачной пластинкой. И если это то, что нужно для создания такого рода искусства, я не хочу делать это снова, потому что мне нужно пришлось в течение года пробыть в состоянии, которое требуется для создания этого альбома. Нет, я не хочу возвращаться туда снова. Так что Helldorado был бунтом, если хотите, против того, что мы только что пережили. Это как будто мы не хотим возвращаться в то место, мы не хотим возвращаться в эту яму, это типа «мы собираемся устроить праздник». Вот чем на самом деле был Helldorado – это был праздник возвращения свободы, возвращения жизни.
Возвращаясь к нынешним временам: здорово видеть, что в вашем недавнем живом сете вы сыграли Forever Free. Останется ли эта песня в сете для европейских концертов?
– Да, это небольшое попурри Headless, которое мы исполняем во второй части шоу. Оно начинается с The Real Me, а затем Forever Free и Headless.
Здорово, что заглавный трек является его частью. Я снова слушал эту песню свежими ушами, и это было похоже на то, что они идут к своей гибели, знаете, строчка «Отец, приди и спаси нас...». Вы это пытались передать?
– Это был субботний вечер, около 17.30, когда я это написал. Я лежал на диване в гостиной, и как раз собирался задремать. Говорят, вы находитесь на пике творческого состояния, когда вы либо в альфа-, либо в бета-состоянии, потому что именно тогда сознание начинает расслабляться, а подсознание – выходить наружу. И как раз когда я задремал, я услышал: «Отец, приди и спаси нас от безумия, в котором мы пребываем». Целиком со словами. И у меня было достаточно опыта как автора песен, чтобы знать, что вы не просто лежите и говорите: «О, я запишу это, когда проснусь» – нет, вы сразу встаете и записываете, потому что если вы этого не сделаете, все исчезнет. Я заставил себя встать, и я рад, что сделал это, потому что это был конечный результат.
Прошло десять лет с момента выхода Golgotha. Ты творческий парень, мы поняли это из общения, так что должна быть какая-то музыка про запас. Что скажешь?
– Мы работали над чем-то пару лет назад во время COVID, а затем провели европейский тур два года назад, и все это произошло, когда я сломал спину. Это была просто одна катастрофа за другой, так что идея записи в тот момент просто отошла на задний план, и с тех пор мы гастролируем. Так что да, есть идеи, витающие в воздухе, но я не могу сказать, когда вы их увидите. Кроме того, я работаю над книгой, так что я как бы был немного занят.
Это твоя автобиография?
– Да.
Когда мы сможем ее увидеть?
– Она уже наполовину готова, и я надеюсь, что выйдет где-то в следующем году.
#BlackieLawless #WASP #heavymetal #rock
Читайте больше в HeavyOldSchool