Я вышла позже обычного — шеф задержал с примеркой, у неё там то рукав не так, то «что-то тянет в талии», хотя сама на карандаш похожа. Дождь, мелкий, холодный. По асфальту как будто иголками. Хотела по дороге купить себе что-нибудь горячее, но телефон зазвонил — Валя.
— Лен, домой сразу зайди. Не заходи в магазин, ладно? — голос странный. Сухой. И как будто скомканный.
Я остановилась под козырьком, смотрю на экран, потом в сторону дома, где уже лет шесть ничего не меняется. Двор, запах с кухни, тёплый свет из окна — мой остров. А тут этот тон... Я сказала "хорошо" и почувствовала, как в животе что-то затвердело. Слишком знакомое ощущение.
По дороге домой голову сжало. Прямо как в детстве, когда понимала — сейчас на меня будут кричать. Только теперь мне 23, и никто не имеет права. Почти никто. Валя — не кричит. Никогда. Даже когда у меня был перманентный синий цвет волос и пирсинг в языке.
Возле двери — тишина. Ни шагов, ни звуков. Только щёлк — и дверь открылась, ещё до того как я достала ключ. Валя в халате, в тапках. Как всегда. Только глаза какие-то… потухшие?
— У нас гость, — сказала она и сделала шаг в сторону, пропуская.
Гость.
Слово простое, а вес у него — как у гранитной плиты. У меня в груди — щелчок. Вспышка. Пауза. Не могла понять, почему так трясёт руки.
— Кто?
— Потом увидишь… — Валя не смотрела в глаза. А она всегда смотрит. Всегда.
Я медленно сняла куртку. В прихожей — женские ботинки. Новые. Не Валины. Не мои. И этот запах… сладкий, густой. Что-то между сиропом и тоской. Я знала эти духи. Помнила их, как запах рук, которые не держали меня, когда нужно было.
В голове — тишина. Не пустота. Именно тишина. Гулкая, как в церкви. Я разулась, подошла к двери в кухню, замерла. Потом толкнула её плечом.
И увидела. Чужое лицо. Чужое тело. Но глаза — мои. Только старше.
— Привет, Лена… — сказала она. Голос — вату режет. — Ты выросла…
Я не сказала ничего. Просто смотрела. И в груди было как будто две ямы — одна с раскалённым свинцом, другая с замерзшим льдом.
Я не подошла. Даже не сделала шаг. Просто стояла. Валя где-то за спиной дышала — тихо-тихо, как будто боялась вдохом разрушить баланс. А он и так трещал.
Женщина — она — сидела за столом, чашка перед ней полная, но руки дрожат. Ногти облупились, волосы собраны кое-как. Вид усталый. Как после похорон. Только вот никто не умер — по крайней мере, не физически.
— Ты… — Я хотела сказать: «Ты кто такая». Но язык сам свернул. — Что ты здесь делаешь?
Она вздохнула, опустила глаза.
— Мне некуда идти. Я…
— Ты ушла. — Я не слушала. Слова из неё лились, а я уже не слышала. Всё тело дрожало, будто меня вот-вот вывернет наизнанку. — Ты ушла тогда. Сумку взяла и ушла. А я — осталась.
Валя молчала. Смотрела на меня. Как тогда, в восемь лет, когда я разодрала коленку, потому что бегала за какой-то бабочкой. Только теперь это не кровь — это всё, что внутри прорвало.
— Знаешь, я в третьем классе придумала себе, что ты — секретный агент. — Я усмехнулась. — Мне так легче было. Типа ты спасаешь мир, а потому не можешь звонить. А потом перестала фантазировать. Перестала верить. Начала врать сама. Всем. Даже себе.
Она вскинула глаза, губы подрагивают.
— Я хочу объяснить…
— Поздно.
Пауза.
— Я влюбилась. Мне казалось, это на всю жизнь. Он… он сказал, что не хочет детей. Что… — она захлебнулась, — что или он, или ты. Я ошиблась с выбором.
Слова падали, как камни. Каждый — удар. Но не по ней. По мне.
— А ты думала, что я тут буду сидеть и ждать? Как собака?
Она поднялась, шагнула. Я сделала шаг назад. Её духи — всё ещё те же. Приторные. Липкие. Меня от них тошнило.
— Не трогай меня, — сказала я тихо. — Не прикасайся.
Валя встала между нами. Не сказав ни слова, просто стояла, как буфер. Как мост, на который обе не хотели ступать.
— Я не прошу прощения, Лена. Я понимаю, что не заслужила. Я просто… просто хотела увидеть тебя.
— Видела? — я подняла брови. — Уходи.
Она не шевелилась. Минуту. Потом две. Потом медленно пошла в коридор. Я услышала, как хлопнула входная. Только после этого поняла, что всё это время не дышала.
Села. Там, где она только что сидела. Ткань стула ещё тёплая. Уперлась локтями в стол. Пальцы дрожали.
Валя поставила передо мной чай. Молча. Села напротив.
— Это был её единственный шанс, Лена.
— Она бросила не только меня. Тебя тоже. Но ты… ты почему её пустила?
— Потому что я старая дура, наверное, — сказала Валя и вдруг улыбнулась. Тихо, криво. — А ещё потому, что мать не выбирают. Даже если она сломанная. Особенно — если сломанная.
Я смотрела в чашку. Внутри — чёрная вода. Без сахара. Горькая.
Думала — всё. Уехала. Не вернётся. Валя ещё пару раз позвонила кому-то. Говорила тихо, уходя в коридор, будто я — ребёнок и не должна слышать. Но я знала.
И вот — пятница. Устала как собака, с ног валюсь. Захожу — а они, эти чёртовы ботинки, снова в прихожей. Те самые. Белые, как кости.
Я их пнула. Не сильно. Но чтобы услышать звук. Чтобы почувствовать, что они настоящие. Что всё это — не кошмар.
На кухне — Валя. Помешивает что-то в кастрюле. А она — за столом. Сидит и смотрит в тарелку. Ест, как будто ей тут рады.
— Ты что, не поняла, когда я в прошлый раз сказала «уходи»? — голос мой дрожал. Но не от страха. От злости.
Она посмотрела. Ресницы слиплись от слёз. Или от старой туши. Выглядела бледной. Как выстиранная вещь, которая потеряла цвет.
— Я… Я думала, ты остыла. Я хотела помочь с продуктами…— промямлила она.
— Помочь? — я фыркнула. — Ты жить хотела здесь. На готовенькое. На тёплую еду, на постель, которую не застилала.
Валя хотела вставить слово — я подняла ладонь. Не сейчас. Не перебивать.
— Ты ушла, когда мне было шесть. Даже не оглянулась. А я каждый день бегала к подъезду, смотрела — не идёт ли мама. Писала письма, клала под подушку. Валя говорила, ты звонишь. Привет передаёшь. Я верила. Как дура.
Она закрыла лицо ладонями.
— Потом выросла. Прекратила ждать. Стала холодной. Училась шить, работала с пятнадцати. А ты где была? Под кем? Ради кого ты меня оставила?
— Прости… — выдохнула она.
Я подошла ближе. Близко. Она вздрогнула. Не от страха — от стыда. Но я хотела, чтобы она почувствовала каждое слово, как нож.
— Я не хочу твоих извинений. Я не хочу знать тебя. Не хочу смотреть на тебя. У меня есть Валя — и она моя мать. А ты — просто женщина, у которой хватило наглости снова появиться. Уходи.
— Лен, — вмешалась Валя. — Дай ей сказать…
— Даже преступникам на суде дают последнее слово, помнишь? — я кивнула. — Но я — не суд. Я — жертва. И не обязана никого слушать.
Тарелка, в которой она ела, осталась полупустой. Она медленно встала. Смотрела на меня, как на стену. С безнадёжностью.
Потом — шаг, другой… скрип двери. Хлопок.
Я встала к раковине, включила воду. Горячую. Обожгла ладони, но держала под струёй. Хотелось стереть всё. Отмыть. Очиститься.
Валя подошла, хотела сказать что-то… но просто положила руку мне на спину. Тихо. Без слов. Я дышала. С трудом.
Прошло две недели. Я старалась не вспоминать. Просто жила. Ездила на работу, приходила домой, ужинала с Валей, ложилась спать под звуки телевизора из соседней квартиры. Валя не спрашивала. Ни о чём. Однажды только положила на стол ключ от старой квартиры: «Если что — она там. Сама разбирайся».
Иногда казалось, что всё это придумалось. Что это был какой-то сбой, ошибка системы. Бывает, что просыпаешься и не помнишь, было ли что-то на самом деле. Но белые ботинки стояли в шкафу, рядом с моими. Как доказательство.
Я однажды увидела её. Она стояла у ларька, держала в руках стакан с кофе. Увидела меня. Мы встретились глазами. Я не остановилась. И она тоже не подошла.
На день рождения в почтовом ящике была открытка. Без подписи. «Будь счастлива». Я выбросила её, а потом достала и положила в ящик стола. Не знаю, зачем.
Через год я родила. Дочь. Маленькую, тёплую, смешную. Валя была рядом всё время. Игорь тоже. Всё было как надо. Почти.
Однажды Валя спросила, стоит ли ей сказать… той. Я ничего не ответила. Через неделю она пришла, когда меня не было дома. Посмотрела. Ушла. Не оставила ни записки, ни игрушки. Просто ушла.
Сейчас дочка растёт. Любит рисовать. Часто спрашивает, кто моя мама. Я говорю, что мама — это Валя. Она кивает. Улыбается. Потому что для неё всё просто.
А иногда, когда она спит, я сижу на краю её кровати и думаю — как можно было уйти. Потом резко встаю и выхожу из комнаты. Не потому что не знаю ответа. А потому что знаю. И всё равно — не понимаю.