Иногда мир затихал, и в этой тишине Дариус чувствовал, как нечто древнее, не принадлежащее времени, касается его разума. Видения вспыхивали, не спрашивая разрешения — не как сон, а как память, которой у него не могло быть. Он не знал, откуда это — но знал: то, что открывается ему, старше звёзд, глубже времени.
В древности, до древностей, в безымянной бездне, где не было ни земли, ни неба, ни света, ни тьмы, пребывала сущность, не зовущаяся никак. Не было в ней ни времени, ни простора, ни движения — ибо не с чего было начаться и некуда было идти. И была та сущность — Изначалье, что не начало и не конец, но сама безмерная ткань неделимого. И в Изначалье не было пустоты, ибо пустота есть отсутствие, а здесь не было даже его. Всё и ничто там сливались в одно, без имени, без дыхания, без шороха. Оно не лежало, не стояло, не замерло — ибо не замирало и не было.
Но с безымянным шепотом, без звука и без тени, сдвинулось то, что не сдвигается. Не было того, кто бы видел, не было того, кто бы произнёс. Само Изначалье как бы обернулось внутрь себя — не глядя, не вспоминая. И не родилось — но зародилось, без начала, без желания. И то, что не имело формы, ощутило в себе не-самость, и в той не-самости дрогнула ткань бытия. То была не трещина, но предчувствие различия. Не вспышка, но внутренний зрачок, впервые различивший, что он есть. То был вздох, не имеющий воздуха, движение, не знающее пути, обещание, которое не ищет исполнения.
Так проявились Ирваны — не рожденные, не сотворённые, не зовущиеся. Не духи, не воля, не знание, но дыхания, что не дышат. Они не пришли, ибо не было пути. Они не были вызваны, ибо не было зовущего. Они — как дым без огня, как след без шага, как предвосхищение света там, где нет ни источника, ни цели. И пребывают они в Изначалье не как сущности, но как напоминания о том, что возможно различие. Они не глядят, но в их молчании зреет первый взгляд. Они не говорят, но в их беззвучии скрыта сама возможность бытия. Они — как забытые сны до первого сновидца, как влага до дождя, как древнее чувство будущей формы в недрах неоформленного.
Первой стала Эйтрэ — не слово, не форма, но сжатие предвозможного, как если бы само бытие вдохнуло, но не выдохнуло. Эйтрэ была как тяжесть, что не давит, как напряжение, что не знает, зачем тянется. Она не творит, но её молчание делает творение возможным. Из неё не исходят слова — но без неё не может быть сказано первое имя. Эйтрэ не знает, что она — первая, ибо понятие «первая» ещё не различено. Но в её дрожании живёт всякое последующее действие, как в зародыше. Она — ожидание всех рождений, первичное сжатие до зерна, из которого когда-нибудь прорастёт ветвь.
Следом, как эхо, что предшествует звуку, возникла Куаллэн. В ней не было удара сердца, но был ритм, что не пульсирует. Куаллэн — дрожь, не знающая, движется ли. В ней впервые возник намёк на повторение. Не время, но его предок, его безмолвная тень. В её замедленном биении нет счета, но есть древнее знание, что может быть счёт. Её не слышат уши, но её ощущают грядущие циклы. Куаллэн — это не песня, но первое дыхание песни, ещё до мелодии, до ритма, до самой идеи повторения. В её колебании — печать будущих времён, след потока, который ещё не покинул источника.
За ней скользнула Эшса. Не разделение, но то, что делает различие допустимым. Эшса — не черта, но дымка, в которой впервые рождается «иное». Её не видят, но через неё возможен взгляд. Она не делит, но в её присутствии впервые может быть сказано: «вот — это, а вот — иное». Не вещество, но дыхание на стекле, что не стирается и не закрепляется. Эшса не закрывает путь, но указывает, что путь может быть. И в её тени рождаются границы, которых ещё нет, но которые станут формами. Она — первый шёпот формы, ещё не отделённой от бесформенного, но уже начерченной в отсутствии.
Потом — или до того, или вместе, ибо времени нет — вспыхнул Лумэс. Не свет, но источник света. Он не сияет, но из его несияния рождаются лучи. Он не озаряет, но делает само озарение допустимым. Через Лумэс впервые сверкает возможность увидеть, хотя глаз ещё не создан. Он — намёк на взгляд, который однажды откроется. Лумэс не светит — он зреет в темноте, как мысль, ещё не ставшая знанием. Он не утверждает, но готовит небеса для первой звезды, которая ещё не решилась родиться. Его присутствие — тихое дыхание просветления, грядущее осознание различия.
И в глубинах Изначалья, там, где нет глубины, затаилась Вэрунна. Не линия, но сама возможность чертежа. Она не мысль, но тишина, в которой мысль может прозвучать. Не форма, но слабый и еле уловимый намёк на форму. Её нет, но от неё исходят все узоры, которых ещё не было. Вэрунна не творит — но по её безмолвному образу творение может начаться. В ней нет рук, но будущие творцы будут черпать из её бездны свои инструменты. Она — тень узора, который ещё не вплетён в ткань, но уже таится в ней, как ожидание. Вэрунна — не картина, но предвидение образа, не карта, но предвкушение дороги.
Так пребывало Изначалье с Ирванами — и не было разрыва, не было сотворения, не было рассказа. Всё, что стало и будет, в них уже слышалось. Не шаг, но след. Не голос, но отголосок. Ирваны не ведают нас, но мы бы не могли быть, не дрожи они в глубине Изначалья. Они — как зерно в земле, которую никто не вспахал. Они — как звёзды, не родившиеся в небе, которое ещё не решилось быть небом. Они — не строители мира, но почва, в которой мир найдёт свою возможность.
Так начался не рассказ, но дыхание, что никогда не станет словом, но из которого прорастут все слова. И в этом дыхании Изначалье шепчет себе без звука, без памяти, без языка. Оно не знает, что говорит, но в нём зарождаются речи. Оно не слышит себя, но в его молчании зреют уши. Но тот, кто слышит, услышит: «Да будет различие» — и нет того, кто сказал это. И всё же, раз это сказано, значит, всё уже возможно. И в этой возможности спит весь грядущий мир, ещё не пробуждённый, но уже ждущий первого взгляда, первого жеста, первого замысла.