Мать ушла “на пару часов” — вернулась через сутки. Соседи услышали плач.
Я тогда жила в соседней квартире. Дом у нас был старый, двухподъездный, кирпичный. Все друг друга знали, как минимум в лицо. Лера — молодая, двадцать два, может двадцать три. С ребёнком. Мужа не было — то ли ушёл, то ли сама выгнала, никто толком не знал. Жила с дочкой, крошкой месяцев семи. Девочка светлая, глазастая. Тихая. Ни криков, ни истерик — как ангел.
Лера часто просила соль, то картошку, то “включить воду, у меня отключили”. Мы делились. Смотрели — молодая, одна, с грудничком, тяжело. Но и странностей хватало. Могла выйти в подъезд в халате, курить. Могла заплакать у лифта. А бывало — ходила по дому как будто в тумане, будто вся внутрь себя ушла.
В тот день, когда всё случилось, я вернулась домой ближе к вечеру. Был март, снег ещё лежал, но воздух уже пах весной. Под дверью Леры сидел пакет с пюре, баночка детской смеси и детские носочки. Видно, кто-то из соседей принёс. Я подумала: “Нехорошо. Раз не взяли, значит — никого нет”.
Позвонила в дверь. Тишина. Потом вдруг — тонкий плач. Даже не крик. А всхлипывание, будто сил не осталось. Я снова позвонила. Громче. Стукнула кулаком. Ноль.
Позвала соседку, Галину Николаевну, с четвёртого. Она сразу сказала:
— Я с утра её не видела. Слышала ночью, как дверь хлопала.
Позвали участкового. Долго не приезжал. А ребёнок всё плакал. Через час приехал. Открыл дверь вместе с МЧС — взломали замок. Мы не стали уходить. Я зашла следом.
Квартира была тёплая. Воняло сигаретами и чем-то кислым. На полу — пустая бутылка. Кухня в разрухе. А в комнате — кроватка. В ней девочка. Лицо заплаканное, губки пересохшие. Всё одеяльце мокрое. Словно всё это время она звала, звала — а потом просто лежала.
Я подошла. Взяла на руки. Она прижалась, как котёнок. Лёгкая, как перышко.
— Бедненькая ты моя, — прошептала я. — Ну всё, тсс… сейчас всё будет.
Врачи сказали: обезвоживание, переутомление. Но в целом — здорова. Повезло. Как чудо.
Леру нашли только утром следующего дня. В какой-то компании, в соседнем районе. Сидела, пила. На вопрос “почему” ответила:
— Я устала. Мне нужно было выйти. Просто на пару часов. Дышать нечем. А потом… не смогла вернуться. Стало страшно.
Её посадили в машину. Я стояла внизу. Она посмотрела в мою сторону — глаза опухшие, лицо пустое.
— Она в порядке? — спросила.
— Она живая. И этого уже достаточно.
Потом были органы опеки. Суд. Я сначала просто приходила в больницу — навещать. Потом вызвали и предложили: может, возьмёте временно? Пока решаются вопросы. Я согласилась. Не колеблясь. Как будто не выбирала.
Теперь девочка живёт у меня. Катя. Так её зовут. Я оформила опеку. Она подросла. Уже бегает по квартире, рисует, поёт песни. Иногда плачет по ночам — зовёт “маму”. Но потом прижимается ко мне и засыпает.
А Лера? Сначала звонила. Потом исчезла. Не знаю, где она. Иногда думаю — как так? Молодая, здоровая. И ушла. Просто. Оставила.
Но теперь я поняла: быть матерью — это не живот. Это не роды. Это — оставаться, когда страшно. Не бежать. Слышать плач. И приходить.