Игорь ДЬЯКОВ
М О С К В А ЭПОХИ ЖИРИНОВСКОГО
(1964 -2014)
ЛИРО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЭССЕ
Есть вещи поважнее, чем мир.
Адмирал Александр Хейг
-Что ты, ёж, такой колючий?
-Это я на всякий случай.
Знаешь, кто мои соседи?
Лисы, волки и медведи!
Детский стишок
29 января 2013 года меня выносили вперед ногами из дома в ближнем Подмосковье.
Было морозно. Навязчиво светили звёзды. Внимательные санитары казались добрыми ангелами. Статная жена на фоне «древнерусских» бревенчатых стен казалась Ярославной, только не стенающей, а стиснувшей зубы. За стеной в теплой постельке похрапывал пятилетний сын. Был день рождения давно уже взрослого, успешного и ныне далекого другого сына. На душе было спокойно, как будто бы жизнь заканчивается, и жизнь удалась.
Максимально возможная температура и минимально возможное давление обеспечили оптимальную работу мозга.
Никакого «отлёта души от тела» или «света в конце тоннеля» не было. Курьёз организма объяснялся последствиями только что излеченной пневмонии. Но всё-таки приятно было «сыграть роль» помирающего. Помните детский стишок? «Я лежу, болею, сам себя жалею».
И вспоминаю…
Так случилось, что, считай, полжизни оказалось связано с поразительным человеком, на эту жизнь, и не только мою личную, повлиявшим. Поэтому даже в прискорбном состоянии здоровья, подводя некие промежуточные итоги, я подумал о Жириновском.
Ёлы-палы! Что бы было со страной, если бы он, а не «боря», стал Президентом! Мы были молоды и рьяно патриотичны, победа казалась близкой и крайне серьёзной по положительным последствиям для страны, и, скорее всего, для мира!
Ну да ладно… Значит, не судьба, Бог не попустил.
Однако «наш Вольфыч» давно стал не только известнейшим в мире политиком (на Маврикии я спросил переводчика-индуса, кого он знает из большой северной страны, откуда мы приехали, и тот ответил мгновенно: «Жириновского». Ну и ещё добавил пару фамилий); он уже обрёл статус явления русской действительности и даже… природы. Что такое современная Россия? - спросите вы у кого бы то ни было. И вам ответят: «берёзки, облака, дали, реки, Жириновский…»
Я, конечно, слегка утрирую, но как агрессивно-объективная данность он существует как для тех, кто его обожает, так и для тех, кто готов его немедленно расчленить всеми подручными средствами.
И вот с этой «данностью» приходится сотрудничать десятки лет. Соблюдая дистанцию, ибо даже поставив себе цель изучить Солнце, человечество не должно к нему приближаться, - «спалится» конкретно в натуре!
Как становится известно, любое историческое событие или явление имеет немало пластов, насчитывает не одно «дно». Так и личность Владимира Вольфовича бездонна и бескрайня. Вряд ли кто решится каким-то чудо-фонариком осветить все её бездны и лазы, вертикали и горизонтали. И мне это непосильно, да и не надо. «Данность», и баста. Но интерес к ней неизбывен.
Как-то меня попросили за немалые деньги (!) написать о Жириновском какую-нибудь гадость. Даже если б я был конченой cволочью, что в духе времени в среде бывших коллег по цеху «журналюг», я бы не променял и на юани радость спорадического общения с этим человеком.
Просто потому, что он единственный живой среди роботов и овощей, в которых превратились слишком многие.
…Моральное право так думать в ту морозную ночь я имел по двум причинам. Во-первых, за четверть века общения доводилось видеть ВВ в чрезвычайно разнообразных ситуациях, где он представал существенно иным, чем на экране ТВ или на трибуне. Во-вторых, я обнаружил некий цикл косвенной похожести наших человеческих, а ни в коей мере не политических, судеб. Как известно, 12-летиями некоторые отсчитывают реперные точки нашей истории (1905, 1917, 1929, 1941, 1953, 1964, и т.д.).
А у меня, по-своему маленького человека, с политическим гигантом Жириновским разница в возрасте – тоже дюжина годков. И примерно с этой-то разницей на хронологической шкале многое оказалось схожим: подростковые искания подростков из провинции, феерическое поступление в МГУ, женитьба, рождение первенца, даже жизнь на одном пятачке Москвы.
В этой связи я, естественно, никогда не задавался вопросом «Почему я не Жириновский?» - тем более со слезой сожаления. Судьба – это характер, как сказал кто-то из древних. У каждого своя жизнь.
Но, согласитесь, такое совпадение завораживает. И вызывает соблазн удовлетворить писательский зуд на этот счёт.
Но – стоп, «мои мысли, мои скакуны»! Уже подвезли капельницу и собираются делать уколы!..
……………………………………………………………………….
Всё в порядке! Можно писать…
Легко сказать – «писать». Однажды В.В.Жириновский небрежно дал поручение своим помощникам:
- Вы там прослушайте мои выступления за 20 лет, что-то выберете, слепите книжку.
Те ринулись было выполнять задание, и опешили. Оказывается, Председатель ЛДПР ежедневно наговаривает «под запись» в среднем пять (!) часов. Это значит, на добросовестное прослушивание должно уйти не менее пяти «человеко-лет».
С другой стороны, другой видный деятель отечественной истории, Лев Толстой, решил как-то описать в подробностях один-единственный день в своей жизни. Начал было… Просидел с неделю, и бросил эту затею за невозможностью её реализовать даже такому, как он, «матёрому человечищу».
Я же по легкомыслию своему постараюсь проигнорировать описанные трудности и по мере сил хотя бы бегло описать последние полвека жизни страны и столицы, учитывая присутствие в этом времени и месте того, кого за глаза половина русскоязычного мира именует «Жириком».
Чтобы как-то организовать повествование, сразу приношу извинения перед читателем за неизбежную мозаичность, фрагментарность и смешение стилей. А также объяснюсь насчёт какой-никакой, но структуры повествования.
Востребованность и неизбежность появления на политическом горизонте страны такого человека, как Жириновский, обусловлены, грубо говоря, тремя факторами.
Это объективная необходимость попытаться преодолеть вопиющие ошибки власти.
Это уже раздражающая критическую массу оставшегося здравомыслящего населения работа «пятой колонны».
И это исчерпанность, может быть, временная, патриотического движения.
Всё перечисленное привело страну к краху 1991 года. Поэтому именно сии лекала и применил аз многогрешный, составляя данный текст.
Естественно, для полноты картины необходим и фон, - дух и приметы описываемого времени, в котором формировались взгляды и личные качества нашего героя. Для этого автор позволит себе вспомнить некоторые дневниковые записи минувших дней.
Никакого панибратства и амикошонства, никакого чинопочитания и официозных панегириков,- это – как «само собой разумеещееся».
Итак,
ШЕСТИДЕСЯТЫЕ
На экраны Франции вышел фильм режиссёра Жака Деми «Шербургские зонтики» с Катрин Денёв, на экраны СССР - фильм Георгия Данелия «Я шагаю по Москве» и «Гамлет» Григория Козинцева.
Первый настраивал юношей на лирический лад, второй помогал упиваться молодостью и свободой, третий настоятельно напоминал о вечном.
Раскрученные ЦРУ и Тавистоком с целью отвлечь молодёжь Запада от обаяния идей социализма «Битлз» приступили к съёмкам своего первого фильма A Hard Day’s Night.
16 мая под зубовный скрип США завершено строительство первой очереди высотной Асуанской плотины Ниле, построенной СССР. Ещё через 12 дней на глазах у побледневшего Израиле основана Организация Освобождения Палестины (ООП).
3 июля 1964-го в США принят Закон о гражданских правах, наконец-то запрещающий расовую сегрегацию с её скамейками «только для белых». И в этот же день в Москву приехал 18-летний юноша из Алма-Аты. .
Дальнейшие события этого года, конечно, интересны и значимы (женитьба Адриано Челентано, начало вьетнамской войны, замена Хрущёва на Брежнева), но мы будем отталкиваться от «казахского» гостя столицы.
- В этом году (2014-м – И.Д.) 3 июля – ровно 50 лет, как я приехал в Москву. Как раз только что заработала Таганка. О ней я ничего не знал. Вышел из автобуса у Александровского сада. Из Внуково, номер автобуса - 111.
3 июля – день разгрома князем Святославом Игоревичем Хазарского каганата. Но анналы истории подтверждают и слова ВВ. Сфотографировавшись в последний день вместе со всем классом, со своими первыми друзьями (непрочными) и любовями (несостоявшимися) довольно высокий – 178 см., худой, неспортивного вида голубоглазый юноша со светлыми, чуть рыжеватыми густыми волосами, 3 июля 1964 года прибыл на самолете Ил-18 – гордости советской авиации – в стольный град Москву, в ее Внуковский, «внутренний» аэропорт.
У этого юного Растиньяка поношенный «балетный» чемоданчик со стиранными трусами, штопанными носками, купленной с рук ношенной одеждой и книжками для подготовки к экзаменам (документы и деньги булавкой приколоты к специальному внутреннему «секретному» карману брюк).
У него даже не было запасных ботинок.
Да, ещё, кроме чемоданчика, в руках у юного Жириновского – корзинка с клубникой и помидорами. В Казахстане фрукты и овощи созревают рано и всегда сравнительно дешевы. Мать попросила Владимира взять с собой побольше южных лакомств: «Возьми, дашь кому-то из приемной комиссии, к тебе получше отнесутся». Деликатный сын взял, но всё же сообразил оставить потенциальную взятку в аэропорту.
Взгляд у юноши был настороженный. Сам он был «заточен» на неизбежное поступление в вуз. Обратной дороги по сути не было… В киоске с вывеской «Справочное бюро» наш юный абитуриент узнал у сонной бабушки-киоскерши адрес Института восточных языков (ИВЯ)…
«Чужой на земле», - так называется глава в первой книге о Жириновском моего друга писателя Сергея Плеханова. В этом названии – горечь, которую испытывал юный Володя всю свою «домосковскую» жизнь.
Казахстан, как известно, получил статус республики в 1936 году. Тогда мелким по территории казахским жузам передали 15 русских областей по территории в 10 раз больше этих жузов, с исконным русским населением, состоящим почти поголовно из родов яицкого казачества, гурьевского казачества, части семиреченского казачества. До этого Казахстан как государство никогда не существовал. А собственно казахов в Казахстане было весьма мало. Гораздо больше было русских, украинцев и некоторых других народов. Да и жили казахи не в городах, а кочевали по степям, перегоняя стада коней, баранов и прочей живности.
Своей государственности и развитой культуры у них не было. В советское время из представителей казахских племен сложилась нынешняя политическая элита Казахстана. Многие из нее считают себя потомками «чингизидов». Благодаря русским, труду, прежде всего русских – шахтеров, металлургов, машиностроителей, покорителей космоса, механизаторов казахи приобщились к современной цивилизации. В годы первой и второй пятилеток (1928-1937) из средств страны в промышленность Казахстана было вложено 2 миллиарда рублей. Из Москвы, Ленинграда, Донбасса и других индустриальных районов в республику прибыли тысячи и тысячи инженеров, техников, квалифицированных рабочих, которые построили около 200 крупных промышленных предприятий, а также реконструировали старые.
С мая 1929 года Алма-Ата стал столицей Казахстана. Основан он был семиреченскими русскими казаками в 1854 году и назывался городом Верным, верным в самом прямом смысле этого русского слова. В 1921 году пришедшие к власти казахо-большевики переименовали Верный в Алма-Ату, по-казахски – «город яблок». Там, на берегах рек Большая и Малая Алматинки, где русские казаки основали станицу, не было поблизости ни одного аула.
Так получилось, что семья матери Владимира Жириновского прибыла в Алма-Ату в связи с направлением туда её первого мужа – Андрея Васильевича Жириновского, полковника НКВД. Но, к сожалению, именно там у него случилась неприятность. Где-то не в том месте оставил портфель со служебными документами, и в 1940 году его уволили из органов НКВД. Пришлось искать другую работу. Помог родственник матери – Иван Федорович Богомазов, который работал старшим экономистом планового отдела управления Турксиба.
Семья поселилась в трехкомнатной квартире в двухэтажном доме на улице Дунганской, позже ее переименовали в улицу Масанчи.
Жили там одни русские. Александра Павловна вместе с мужем и пятью детьми была просто счастлива. В те времена получить такую квартиру была большая редкость. Но радость жизни в отдельной квартире продолжалась недолго. Во времена войны в квартиру подселили других людей: вначале в одну комнату, потом во вторую. Александра Павловна думала: идет война, надо помочь беженцам. Квартира стала коммунальной. Маленькую комнату занимала эвакуированная Мария Николаевна Сидоренко с сынишкой Женей. Большую комнату и кухню занимали Богомазовы (сестра Александры Валентина с семьей), а в спальне располагалась семья Жириновских. Начались обычные для многосемейных квартир проблемы.
Вскоре в семью пришла беда: Андрей Васильевич заболел туберкулезом. Тяжелая служба в органах внутренних дел сильно подорвала его здоровье. Когда-то в Петербурге он очень долго стоял в охранении, промерз. Обмундирование было легкое, простыл. Это пагубно сказалось на здоровье. И даже в этом южном краю он зачах, хотя семья хорошо питалась, было много фруктов, мяса. Два года он тяжело болел.
Это было тяжелое испытание для Александры Павловны. Жить в одной комнате всей семьей с тяжело больным человеком нелегко. Часто она думала, почему же на нее свалилось такое несчастье. Изо всех сил она крутилась. И за мужем надо было ухаживать, и детей кормить, прибрать в комнате, на кухне, да еще слушать ворчанье, а иногда и просто ругань со стороны соседей. А у больного умирающего мужа совсем испортился характер, временами он становился страшно раздраженным, всем недовольным. Дети его утомляли: своим шумом, капризами, детской возней, плачами. Две его дочери были совсем маленькими: Наде меньше четырех, а Люба вообще крошка, только в 1942 году родилась. Вера постарше, она уже помогала матери. А ребята, Юра и Саша, достигли такого возраста, когда с ними становилось все труднее управляться. Им нужна была крепкая отцовская рука, а отец лежал тяжело больной, мог лишь слегка на них прикрикнуть.
Всё это, подчеркнём, в одной комнате.
Часто к больному приходил его сослуживец Вольф Эдельштейн, в судьбе которого он сыграл немалую роль. В Алма-Ату тот приехал с польским паспортом, который получил еще в 1920 году. А когда в 1939 году в Польшу вошли советские войска, и на ее украинских землях установилась советская власть, Вольфу не успели дать новый, советский паспорт. По словам матери Владимира Жириновского, она паспорта его отца не видела. Все они приехали со справками, все приехали, в чём мать родила. И вот, после начала войны с Германией, Вольф с польскими документами оказался в глубинах Азии. Тогда многие жители ровенской области прибыли в Казахстан. В армию Вольфа не взяли из-за зрения, и он все 5 лет – с 1941 по 1946, работал на железной дороге – Турксиб в Казахстане.
После смерти мужа, признавалась Александра Павловна, она хотела от отчаяния повеситься, - он рокового шага её удержали глаза крохотных дочерей.
Вольф продолжал навещать её, чем и как мог – поддерживал. И сердце 33-летней красавицы Александры растаяло…
Так что будущий глава ЛДПР был зачат здоровой русской женщиной в июле 1945 года, то есть в первое спокойное после войны лето.
Была весна, первая послевоенная весна, шел дождь.
К роженице вызвали скорую помощь, но та не успела вовремя приехать. Тогда побежали за соседкой, пенсионеркой, акушеркой, которая жила неблизко, и тоже не успела прийти. Роды пришлось принимать дяде, Ивану Федоровичу Богомазову, который, чертыхаясь, что ему приходиться исполнять роль акушерки, кухонным ножом, даже не продезинфицированным, отрезал пуповину у новорожденного. Вскоре приехала «Скорая помощь», и младенца с матерью увезли в родильный дом. Жириновский часто вспоминает, как пришел он в этот мир: «Я начал свою жизнь сразу наперекор судьбе и всем тогдашним правилам».
По воспоминаниям близких, он родился крепышом с нормальным весом, нормальным ростом, голубоглазым. Позже у него появились кудрявые светлые волосы. Он был зачат в любви и страсти, которая стала важнейшей органической чертой его натуры. Говоря совершенно объективно, сам имея троих, это был красивый мальчик. Только неулыбчивый. По гороскопу он родился в «Год собаки», в месяц «Тельца». Год собаки связан с девизом «справедливость». А апрель-месяц, месяц «тельца», богат рождением известных личностей, например, это Ленин. Об этом любит напоминать Владимир Жириновский.
…Году в 1999-м НТВ снимала в Алма-Ате передачу «Возвращение на родину». Были в доме, где родился Жириновский. Точнее, в комнате, где многие годы жил с семьёй во главе с нелюбимым (взаимно) отчимом. Ужас этой ситуации трудно представить, но и закалку, благодаря ей полученную, - тоже.
Та поездка в Алма-Ату – это целая история. Омрачилась она для меня одним эпизодом, - когда Владимир Вольфович не смог забить мяч в ворота, на которых крепко встал его одноклассник, - это и трудно было сделать в остроносых туфлях и на чавкающем снегу.
У «энтевэшников» тоже был нерадостный момент, когда они чуть не надорвались со смеха и не разбили телекамеры: в парковом зале с кривыми зеркалами герой программы, разглядывая в них себя, восклицал, посмеиваясь: «Боже, за кого только народ голосует!» А там бы и красавец спикер себя не узнал.
Тогда же Владимир Вольфович обронил замечательную фразу: «Самое опасное городское животное – это патриот без чувства юмора!..»
Мы общались с учителями юноши Жириновского – они искренне хвалили «мальчугана» за страстную тягу к знаниям.
В детском саду «Вольфыч», ощущая прилив сентиментальности, прилёг на кроватку, стоявшую на том самом месте, где в своё время стояла его. Обращаясь к изумлённым детям, рассказал, как его однажды испугал небритый алкаш, прильнувший к окну с улицы. Хотел рассказать ещё что-то, но понял, что детишки станут электоратом ещё нескоро, да и довольно с них.
Были у каких-то дальних родственников в тесной квартирке, куда еле влез оператор с камерой. Гудела стиральная машина. Счастливая родственница с ребёнком на руках смотрела и не могла нарадоваться на гостя: тот, стоя на коленях прямо на полу, разглядывал старый семейный альбом и радовался, как ребёнок, тому, что помнит всех-всех-всех!
Были на знаменитом горном катке Медео, катались на коньках в обнимку с развесёлыми девчонками. Энтэвешники еле уговорили Жириновского вернуться в график съёмок.
Один раз в ту поездку я получил от Владимира Вольфовича замечание. Во время банкета в ресторане затанцевался с его симпатичной одноклассницей.
- Дьяков! Не превышай полномочия! – раздался строгий голос Председателя.
Но потом всё уладилось, и второй раз в жизни я имел возможность посидеть с ВВ за рюмкой чая тет-а-тет. И то не без грусти.
- Видишь, что творят? – пожаловался Жириновский. – Заказал шашлык для двоих, а принесли девятнадцать, - на всю делегацию, включая телевизионщиков…
Но вернемся к хронологическому порядку.
В коммунальной квартире на улице Масанчи Володя был самым маленьким. Все было не до него. Кровати у него не было, спал на сундуке. Пять человек ютились в 16-метровой комнате! Голодал. Первую конфетку, признался ВВ, в Алма-Ате, я украл – с ёлки у соседей.
В круглосуточные ясли Володю отдали вскоре после рождения. Там он находился шесть дней в неделю вместе с еще 20 детьми. Затем его определили в обычный детский сад, где он пробыл до шести лет. Уже там маленький мальчик проявил себя как социально озабоченный ребенок, спорил с нянечками, критиковал, ругался.
- Я с детства, будучи еще в круглосуточных яслях, затем в детском саду на пятидневке, думал об обществе. Мне три года. Первая мысль: почему меня отдали в этот сад: пять дней без родителей. Мне неприятно, на меня это действует, ночью особенно. Нянечки нас будили в 11 часов. В 9 отбой, в 11 будят. Меня это раздражает. Я только заснул – и в 11 будят. Почему они будили в 11? Ставили нам ведро, чтобы все ходили мочиться. У меня до сих пор первая сексуальная сценка из детского сада – я вижу голых детей. Мальчикам – это ведро, девочкам – то. Вот нас гонят. То есть первое слепое восприятие, что есть мальчики и девочки. Страх есть – улица, ночь, темно, ты один. Насилие – тебя будят и заставляют мочиться. Ты не хочешь, тебе хочется спать.
Витаминов не было, рыбьим жиром всех поили. Большая трехлитровая банка, общая столовая ложка, и мы в очереди стоим, каждый подходит, и медсестра ему в рот рыбий жир вливает. Многим не нравится. Я спокойно к этому относился. Но думал: почему всем? Почему из одной ложки? Кто-то кашляет, кто-то больной, а мы из одной ложки рыбий жир пьем. И вот так все это на меня действовало.
Потом игрушки. Вот берите машинку и возите ее. А я не хочу. Я иду и беру поломанную машинку. Но я один с ней, она моя. А исправную машинку пять человек берут, ее за веревочку везут куда-то. А я поломанную, но я один. Вот такое социальное восприятие. Я не виноват! И так вот по жизни я запоминал эти социальные моменты, они меня раздражали, волновали. И в конечном итоге меня из детского сада исключили за поведение.
В августе вся выпускная группа строилась, были торжественные проводы и давали портфель. А мне теперь портфель не дадут. Я все лето дома. И портфеля нет. И меня это тоже обижает. Я запоминал все с детства, когда нарушались мои права. Когда ребенку хорошо, он становится инфантильным, он не видит общество, он не замечает процессов, он не может анализировать. Конфеты съел, грушу съел, игрушку взял. А у меня ничего нет! Я думал: почему у меня нет? Почему я бедный? Почему у меня свободы нет?
Тогда, считает Владимир Жириновский, у него стало проявляться осознание социальных проблем. Этот момент он называет датой рождения своего политического отношения к обществу и осознание себя личностью.
С детства Володя чувствовал, что добьется общественного внимания. Уже в 3-4 года он понимал, что он другой, не такой, как все. Его машинки, пластилин, лобзик, марки не интересовали, хотя в то время это увлечение было повальным.
Помнит он сон, который видел в детстве. Он, маленький мальчик, 10-12 лет видит во сне церковь, идет мимо нее, в одной длинной рубашке, и больше ничего нет на нем, было очень страшно. Этот сон запомнился. Володя почувствовал какую-то причастность к чему-то великому, что будет в его жизни.
Мать тогда работала в столовой Зооветеринарного института, где можно было и самой поесть, и что-то из еды принести домой. С работы она приносила на всю семью ужин и завтрак, а это почти пять человек. А обедать Володя и отчим ходили к ней в столовую. А в столовой было 30 работников. Значит, 150 человек питались в столовой сверх того, что столовая должна была отдать посетителям. Естественно, это отражалось на питании. Жарили котлеты на одном и том же масле весь день. Оно уже было прогорклое, горелое. В котлеты докладывали больше лука и хлеба. И от такой еды страдали все.
Как, наверное и все дети, он не мог себе представить, что мама умрет или исчезнет куда-то. Он любил ее и за отца, которого не знал, и за ее страдания.
Жили бедно, на 30 рублей с матерью в месяц, на свои расходы Володя имел 15 копеек в день. Ему всегда хотелось есть. Иногда мать посылала его за дешевой ливерной и кровяной колбасой, стоили они одинаково. Граммов 200 брал. На всем экономил, покупал продукты второго сорта, чтобы сэкономить на мороженое. Мороженое покупал только фруктовое за 7 копеек. Молочное стоило 9 копеек, а сливочное 13 копеек, а пломбир был по 19 копеек, это уже дорого, это уже не по карману. Мать все это видела. Но не ругалась. Конфеты покупали дешевые, например «Домино» без обертки или по рубль пятьдесят батончики, или шоколад соевый по 30 копеек.
С носильными вещами тоже были вечные проблемы. У паренька никогда не было хорошей добротной одежды. Почти никогда – новой, всегда чьи-то старые обноски. Одежда покупалась на барахолке, иногда даже с умерших людей. Правда, один раз мать из лоскута материи сшила Владимиру рубашку – клетчатую, яркую, модную. Он поехал с мальчишками искупаться в местном озерке, разделся, а когда вернулся к своей одежде, то не нашел рубашки – её украли.
Всю последующую жизнь Жириновский будет настаивать, что, поскольку русские люди основали русский город Верный, то по праву можно считать, что он родился в России, среди русских. Родился в доме, где жили одни русские, да и вся Алма-Ата – это 70% русского населения. Учился в русской школе, его соучениками были русские, евреи, немцы, корейцы, уйгуры, дунгане, киргизы, греки. Была и одна казашка – Халилова, отец которой был министром автомобильного транспорта Казахстана, несмотря на его четырехклассное образование.
Его мама – русская женщина Александра Павловна Жириновская, урожденная Макарова. И естественно, что наш герой всегда считал себя русским человеком. Ещё в школьные годы сформировался его «русский комплекс», комплекс «вывернутого национального гнета». Ведь национальная политика Сталина в республиках предполагала программу «позитивных действий» (примерно такую, какая существует в отношении меньшинств в Америке) в отношении коренного населения республики, вследствие чего русские не могли рассчитывать там на полноценную и справедливую карьеру.
Но и, что называется, пульс страны обстоятельства позволили чувствовать с детства. Ведь судьба разбросала родственников Владимира Жириновского по всей стране: в Москве, в Ленинграде, в Пензе, в Сызрани, в Сасово, в Кемерово, в Братске, в Архангельске, вУльяновске, в Пятигорске, в Гомеле, на Дальнем Востоке, в Краснодарском крае в Армавире и Майкопе, на Сахалине, во Фрунзе, в Душанбе, на Украине, на Кавказе – везде у Жириновского есть родные.
Таким образом, пространство, организованное в СССР, ощущалось в целокупности, что позволяло не чувствовать себя провинциалом. И чрезмерного «культа Москвы» тоже поэтому не было.
- С момента рождения, в годы детства, взросления я ощущал внутреннее одиночество. Но стремился во всем идти напрямик, сопротивляться. От всего этого в ребёнке всегда сидело чувство какой–то недетской досады, горечи, неудовлетворенности. Это участь всего нашего народа. Мать и отец Владимира родились в Российской империи. Отец – в 1907 году, мать – в 1912-м. И весь этот век они мучались. Сперва царь и Российская империя, потом революция и Гражданская война, потом Великая Отечественная война… Вечные переезды, какие-то формальности, паспорта, прописки, переселения через всю страну: из Европы в Азию. Смерть раньше времени. И вся жизнь на колесах. Разные города, разные общаги, бараки, коммуналки…
Владимиру могла быть уготована участь автослесаря второго разряда. С восьмого класса школьники ходили на авторемонтный завод №2 на практику. Два раза в неделю уходили почти на весь рабочий день, с восьми утра до четырех часов.
Жириновский с самого детства испытывал национальный гнет. Он часто спрашивал свою мать: «Почему мы живем в таких плохих жилищных условиях? Почему мы не можем получить отдельную квартиру?» И мать отвечала: «Мы не казахи. Нам трудно получить здесь квартиру. В первую очередь жилплощадь дают казахам».
Преподаватели часто рассказывали матери Жириновского о том, как проходят вступительные экзамены, как заваливают русскую ребятню. Отвечает русский – ставят «два», точно так же отвечает казах – ставят «четыре».
- Советская система национального деления России изувечила нашу страну, сделали ее отсталой. Русскую нацию, самую передовую, выставляли на унижение. Своего добивались силой, через законы, через психологическое давление, материальный фактор. А теперь нам говорят, что без иностранцев нам не обойтись, что мы не можем опираться на самих себя.
…В приёмной комиссии Института Восточных языков – бывшего Восточного факультета Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова (в настоящее время - Институт стран Азии и Африки при МГУ) прием семнадцатилетнему юноше оказан был более чем холодный. - Не берут! Документов не хватает. А именно – рекомендации от райкома комсомола. Хорошо, средний брат, 32-летний Александр Андреевич, в Ватутинках жил, по Калужской дороге, - приютил. Старший, Юрий Андреевич, жил тогда в Армавире.
Ватутинки были тогда Московской областью. Спал на полу. Коммуналка, первый этаж.
Документы не приняли, потому что не было характеристики от райкома комсомола. Вот и ждал, готовился к экзаменам.
Мама пришла в школу, расплакалась. Потом в райком, - снова разрыдалась. Но там ребята оказались отзывчивыми. Списали для меня характеристику сына директора школы. Всё чисто – бланк, дата, печать, подписи. Отличник, молодец, хороший… Не стали ничего выдумывать, потому что и я был хоть и не отличник, но и молодец, и хороший.
Помню, тогда как раз Таганка впервые заработала. Но мне было не до неё. Был сосредоточен.
Когда характеристика пришла и документы приняли – получил право на общежитие.
Общежитие располагалось на Ломоносовском проспекте, 31. Там еще не было кинотеатра «Литва», который позднее прославился среди студентов своим магазином, где продавался «Токай» за два пятьдесят. Не было и памятника голоногому Ганди неподалёку. Но были уже пять пятиэтажных корпусов и столовая. Корпус, где получил пристанище юный Жириновский, был первый. Через двенадцать лет я поселился в третьем, где жили будущие журналисты.
В торце второго корпуса была библиотека.
Туда заглядывали обитатели всех корпусов и «всех времён». В муаровых зеленоватых перелётах в библиотеке «обитали» книги, которые по унифицированной программе входили в список обязательной литературы.
Кто-то читал с упоением и с «довеском». Жириновский с юности относился к литературе, тем более обязательной, без пафоса. Даже с некоторой подозрительностью. Как бы не совсем ей доверяя. И если любуясь, то как профессионально сделанной фальшивой купюрой.
Инстинкт его не подвёл.
Тогда ещё никто не читал таких авторов, как Иван Солоневич, который прямо указал на роль, в частности, «дозволенной» классики в помрачении умов.
Как писал позднее протоиерей Лев Лебедев, секулярную, т.е. нецерковную культуру российской «общественности» большевики с немалым успехом использовали для воспитания «нового советского человека». Произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Салтыкова-Щедрина, Некрасова, Л. Толстого, Чехова и иных самых видных писателей, кроме Достоевского, и тех, кто подобно ему, писал о духовной сути бытия, постоянно печатались, изучались в обязательной школьной программе.
Кроме того, активно использовались «разрешённые» классики западной литературы и искусства: Шекспир, Диккенс, Вальтер Скотт, Мопассан, Гюго, Бальзак, Флобер, Дюма, Гёте, Шиллер, Гейне, Сервантес, Лопе де Вега и многие другие. Западный «ренессанс» с живописью Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ботичелли, Рафаэля, Рембрандта и иных широко допускался в музеях и альбомах по искусству.
Нетрудно видеть, продолжает Лев Лебедев в своём грандиозном труде «Великороссия. Жизненный путь», что такая «духовная пища» (как это всё теперь называли) была предназначена для советской интеллигенции и рассчитана на то, чтобы заменять собою Священное Писание и иные духовные книги, т.е. удерживать интеллигенцию в представлении, что религии Православия, особенно – Русского, как бы и вообще нет в мировой и русской культуре, что всё самое ценное и стоящее в этой культуре создано независимо от религии, от Православной Веры и Церкви и даже – вопреки им!
Расчёт был точным. Если уж и до революции русская интеллигенция, по признанию Чехова, была безбожной, то рождавшаяся в советское время – и подавно. Но образованный, даже в таком уродливом виде, человек, проникаясь полётом свободной мысли и чувства, заключённом в достижениях мировой и классической русской культуры, оказывался способным мыслить. Свободно и самостоятельно. Более того, со школьной скамьи советскому человеку внушали, что он должен научиться свободно и самостоятельно мыслить. Имелось в виду оторвать человека от «слепого» восприятия семейного воспитания, которое могло быть основано на «религиозных предрассудках». Но это закладывало основы способности «культурного советского человека» к критическому восприятию и большевистской идеологии, и всего советского режима. Однако (и это очень важно подчеркнуть!), такая критика коммунизма, за редчайшим исключением, уже не могла вестись с Православной, подлинно духовной позиции. Доступным для «свободного» усвоения нарочито оставлялся только метод критики, основанной на иудео-масонских западных демократических, или прямо демонических критериях, содержавшихся как раз в «богатстве и разнообразии» произведений не церковной культуры!
В 60-е это понимали единицы. И совсем немногие – чувствовали. К счастью для Владимира Жириновского, он, остро ощущая свою однозначную «гуманитарность», сразу отринул для себя путь филолога или историка. Он решил овладеть универсальным инструментарием, не содержащим в принципе никаких подвохов: иностранными языками.
- Принимали сто человек. Сдали документы – триста.
Пять экзаменов: история, русский устный и письменный, английский – тоже устный и письменный.
Первым было сочинение. Тему я выбрал по «Тихому Дону». Звучала примерно так: «Был он по отцу казак, теперь – колхозник» Содержание раскрыл, а вот за запятыми не уследил. Внимания не обращал на эти вещи. Короче – тройка!
А по истории – пятерка, по русскому устному – четверка. А по обоим английским – трояки. Слава богу, хоть так. Ведь не спецшкола, да и «англичанка» у нас была классным руководителем, и потому пол-урока занималась классными делами. Так что английский был слабеньким. С трудом четверку мне поставили в аттестат, представляешь? В итоге набрал 18 баллов.
Из глухой провинции и не из спецшколы. А там поступали из московских спецшкол! Чуть подтянули только занятия с репетитором…
Судя по сумме, востребованной репетитором Жириновского – сто рублей – по десятке за занятие, всего десять занятий – его репетитор не мог влиять на решение приемной комиссии и лишь пытался восполнить наиболее кричащие проблемы в знаниях Жириновского.
- Чем повезло? Хрущев еще был у власти в августе-сентябре (в октябре его сняли). И он дал летом в последний раз указание: принимать в вузы, особенно в Москве, хоть кого-то из провинции из простых семей.
Пожалуй, это одно из немногих добрых дел, которые можно записать на счёт Хрущёва. Освоение космоса – задел Сталина, возведение домостроительных комбинатов, обеспечивших страну «хрущёбами», вполне добротными по тем временам и в сопоставлении даже со странами Запада домами – тоже.
Но вот незадолго до смерти (в 1965-м) Уинстон Черчилль отмечал своё 90-летие. Кто-то провозгласил тост за юбиляра как нанёсшего наибольший вред геополитическому противнику Великобритании - России. Но Черчилль поправил тостующего; «Сегодня имеется человек, нанёсший вред России в тысячу раз больший, чем я. Это – Никита Хрущёв. Так похлопаем ему!» Герцогу Мальборо заочно вторит и Дмитрий Устинов: «Ни один враг не принёс столько бед, сколько принёс нам Хрущёв своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также в отношении Сталина». А Устинов знал, что говорил. Ведь он совмещал посты наркома и министра вооружения СССР в 1941—1953 годах (а в 1941 ему было всего 33 года!), был министром оборонной промышленности СССР с 1953 по 1957 год.
Первая промышленная АЭС в мире была запущена в СССР под личным курированием Маленкова в СССР. При нём же в области сельского хозяйства произошло повышение закупочных цен, уменьшение налогового бремени. В области экономики предложил снять упор на тяжелую промышленность и перейти к производству товаров народного потребления не Хрущёв, а именно Маленков, однако после его отставки эта идея была отвергнута.
Никита Сергеевич, придя к власти, изрядно почистил архивы, в первую очередь связанные с его собственной персоной.
Ведь как 1й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б), а позднее как первый секретарь ЦК КП(б) Украины, Хрущёв проявил себя «беспощадным борцом» с «врагами народа». Он «активно выпрашивал у Политбюро лимиты на расстрел» рядовых «врагов народа»: кулаков, уголовников… «Н. С. Хрущёв прославился на этой работе своей кровожадностью».
Например, в стенограмме январского (1938 года) закрытого Пленума ЦК ВКП(б) Хрущёв фигурировал в докладе Г. М. Маленкова 14 января 1938 года на Пленуме как «перегибщик». Причём персонально по Хрущёву Маленков сказал: «Проведённая в Москве проверка исключений из партии и арестов обнаружила, что большинство осуждённых вообще ни в чём не виноваты».
Но фильтрация и уничтожение архивов были связаны не только с личной прытью Никиты Сергеевича во времена репрессий (на его счету как минимум 50 тысяч невинно убиенных), не только с его ролью в катастрофических окружениях РККА под Киевом (1941) и под Харьковом (1942), но и с военной историей его сына Леонида.
Официально тот пропал без вести в 1943 году. Однако по одной из версий он был захвачен в плен, стал сотрудничать с нацистами, был выкраден партизанами и застрелен. Но это версия. Зато точно не версия, что его жена, Любовь Илларионовна Сизых, арестована в 1942 году по обвинению в «шпионаже». А вот другой сын Хрущева, Сергей, в 1991 году уехал в США, ныне гражданин этой страны, живет там припеваючи. В одном из своих телевизионных интервью он сказал: «Папа был бы рад, что я в США. Думаю, да, папа был бы рад». Такая вот семейка.
С точки зрения идеологии немаловажную роль в дезориентации общества при Хрущёве сыграло то, что главным девизом становится: «Догнать и перегнать»! В чем нам догонять, а тем более перегонять Запад? Ведь мы были лучшие во всех областях, кроме одной – количеству материальных благ на душу населения.
Мы были во всем первые, и вдруг народу-победителю говорят, что он опять должен кого-то догонять. Результатом стала душевная опустошенность людей.
А главной целью становится построение сытого мещанского общества, главный идол которого – колбаса.
Хрущевская «оттепель», начатая в 1956 году спецдокладом ХХ съезду КПСС против «культа личности» Сталина и завершившаяся в 1961 году принятием новой, «потребительской» программы партии на XXII съезде КПСС («Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»), не только вызвала катастрофический раскол в мировом коммунистическом движении, но также создала все предпосылки для того, чтобы дискредитировать перед всем миром ладно там коммунистическую идеологию, - советский проект в целом!
Знаковым сегодня стала иллюстрация развития «российско-советского» человека в ХХ веке: неандерталец – космонавт – снова неандерталец. Во многом концовка этой цепочки – «заслуга» именно «нашего дорогого Никиты Сергеевича».
И самое главное, пишет современный исследователь Сергей Вальцев, – в результате хрущевской «оттепели» сначала резко ослабела, а затем полностью исчезла та «реактивная тяга», которая за треть ХХ столетия (1924-1957 годы) вознесла Советский Союз в ранг исторического лидера. Дальнейшее, все еще по восходящей траектории, движение СССР в 1956-1961 годах было уже инерционным, и после достижения пика, которым можно считать полет Юрия Гагарина, начался процесс падения: сначала почти неуловимого, а затем все более явного и быстрого.
Пристально следивший за внешней политикой молодой Жириновский не мог не отметить (пока «про себя»), что убийство Джона Кеннеди 22 ноября 1963 года и отстранение от власти Н.С. Хрущева 14 октября 1964 года только закрепили «послекарибский» статус-кво: «свободный мир» во главе с США наступает и побеждает, «лагерь социализма» во главе с СССР обороняется и шаг за шагом сдает свои позиции, даже тогда, когда этого по всем объективным параметрам можно было избежать.
В столкновении двух концепций – «Лишь бы не было войны» (слова из популярной песни советского периода) и «Есть вещи поважнее, чем мир» (высказывание Александра Хейга, госсекретаря США при Рональде Рейгане), – победу заранее можно отдавать второй. Именно после Карибского кризиса и началась «эра мирного сосуществования и разрядки» в советской политике как главного приоритета. А по сути – неуклонная деградация государства.
Сначала негласный, а затем и частично оформленный через Хельсинкские соглашения 1975 года «раздел зон влияния» между США и СССР сделал востребованными «невоенные технологии конфликтов». В 1964 году Джин Шарп защищает в Оксфорде докторскую диссертацию «Ненасильственные методы свержения режимов». Через четыре года первые политические события по разработанной политической технологии, получившей впоследствии название «цветных революций», происходят во Франции (Парижская весна, свержение де Голля) и Чехословакии (Пражская весна, ввод войск Варшавского договора).
Выпущенные Хрущёвым из лагерей бывшие троцкисты поначалу прикинулись овечками, а потом снова устроили в СССР очередную бронштейновскую "геволюцию". Фактически после 1991 года у нас снова троцкистский НЭП с иностранными концессиями, и снова пахнет геноцидом.
Надо помнить, что Хрущев пришел к власти как путчист, а не в результате его выдвижения Коммунистической партией. Он пришел на штыках Жукова, держался на штыках Жукова. Оставшись без поддержки Жукова, он теряет власть. В октябре 1964 года уже весь президиум ЦК высказался за отставку военного путчиста Хрущева. Хрущев пишет заявление об уходе на пенсию по состоянию здоровья.
Никаким заговором Пленум не был, были соблюдены все уставные нормы. На пост Первого секретаря Хрущёва избрал Пленум. Пленум и освободил его. Уже перед Пленумом, на заседании Президиума, Хрущёв сам признал: ему невозможно оставаться далее у руля государства и партии. Так что члены ЦК поступили не только правомерно, но и впервые в советской истории партии пошли на смещение лидера, допустившего множество ошибок, и как политического руководителя, переставшего соответствовать своему назначению.
Был ли Хрущёв сознательным врагом? «Темна вода во облацех…» Но, говоря объективно, стремление сначала социализм развалить, а потом представить его заведомо недееспособным, - было страстным желанием Запада. И Хрущев с готовностью начал выполнять эту миссию. Он и был первым диссидентом. Так, В. М. Молотов прямо писал: «Хрущев, а не Солженицын и не Сахаров был первым советским диссидентом, и странно не то, что он, в конце концов пал, но то, что он пал в 1964 году, а не в 1957, когда против него восстало большинство его соратников, а спас его решительным силовым маневром маршал Жуков».
Но отойдём от политики, чтобы не переутомиться.
В том времени, что называется, на бытовом уровне было много достойного ностальгии. Она не чужда и Владимиру Жириновскому. Он нередко вспоминает милые детали, атмосферу того времени, когда подъезды были нараспашку, а ключи от квартиры люди (другие люди, нежели сегодня!) оставляли «под половичкой». Времена, «когда деревья были большими».
Как написал один благгер, «если вы были ребенком в 50-е, 60-е или 70-е, оглядываясь назад, трудно поверить, что нам удалось дожить до сегодняшнего дня».
Почему?
Наши кроватки, как и в детсадах Алма-ты, были раскрашены яркими красками с высоким содержанием свинца. Не было секретных крышек на пузырьках с лекарствами, двери часто не запирались, а шкафы не запирались никогда.
На переменах мы обливали друг друга водой из старых многоразовых шприцов, а на улицах летом – из велосипедных насосов.
Мы пили воду из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок. Никому не могло придти в голову кататься на велике в шлеме. В 60-х у нас в военном городке под Минском был в распоряжении карбид, гильзы и даже порох.
Ужас!
Часами дети тех лет уходили из дома утром и играли весь день, возвращаясь тогда, когда зажигались уличные фонари, - там, где они были. Целый день никто не мог узнать, где мы были. Мобильных телефонов не было! Трудно представить.
Мы резали руки и ноги, ломали кости и выбивали зубы, однажды мне камнем пробили голову (играли в «переход Суворова через Альпы»), и никто ни на кого не подавал в суд. Бывало всякое. Виноваты были только мы и никто другой. Помните? Мы дрались до крови и ходили в синяках, привыкая не обращать на это внимания.
Мы ели пирожные, мороженое – и большинство «то самое», фруктовое за 7 копеек, о котором вспоминает Жириновский, пили лимонад, но никто от этого не толстел, потому что мы все время носились и играли. Из одной бутылки пили несколько человек, и никто от этого не умер. У нас не было игровых приставок, компьютеров, 165 каналов спутникового телевидения, компакт дисков, сотовых телефонов, интернета, мы неслись смотреть мультфильм всей толпой в ближайший дом, ведь видиков тоже не было! В 1964-м мы, шестилетние, были поражены, что все соседские телевизоры показывают одно и то же: Олимпиаду в Токио.
Зато у нас были друзья. Мы выходили из дома и находили их. Мы катались на великах, пускали спички по весенним ручьям, сидели на лавочке, на заборе или в школьном дворе и болтали, о чем хотели. Или Белой завистью завидую Владимиру Вольфовичу, у которого по сей день сохранились не только студенческие, но и школьные друзья-подруги. Это так трогательно и, кстати, многое говорит о человеке.
Важно, что наши поступки были нашими собственными. Мы были готовы к последствиям. Это поколение (в самом широком смысле) породило огромное количество людей, которые могут рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было, просто не существовало.
Нам повезло, что наше детство и юность закончились до того, как правительство купило у молодежи свободу взамен за ролики, мобилы, фабрику звезд и классные сухарики...
С их общего согласия... Для их же собственного блага...
Как-то Владимир Вольфович на пару со своим старым знакомым вспоминали детали быта тех давних лет. Среди них - первое советское средство после бритья - кусочки газеты; тюнинг автомобиля «Москвич-412» (5-копеечные монеты по периметру лобового стекла, меховой руль, эпоксидная ручка коробки передач с розочкой и, естественно, милицейская фуражка на заднем стекле).
А резинка от трусов - это же просто чудо! Ведь она прекрасно держит как трусы, так и колготки, и варежки (пока вы не повытаскиваете резиновые волокна «на стрелялки»). А такое чудо, авоська с мясом за форточкой? Помните: полез доставать - пельмени упали!
Бесплатная медицина - это тоже чудо. Врач один, а очереди две - одна по талонам, а вторая по записи. А еще и третья была - "Я только спрошу!"
- Обувная ложка-лошадка... – вспоминает Жириновский.
- Писающий мальчик на двери туалета... – вспоминает его товарищ.
- Телевизор "Рубин" - берешь пассатижи и тын-тын-тын! – хохочет Председатель.
- Молоко в треугольных пакетах! – восклицает собеседник, почему-то ликуя…
А мне почему-то в первую очередь вспоминаются автоматы с газированной водой. С граненым стаканом – одним на всех (изобретение великого скульптора Веры Мухиной, между прочим).
Совсем уж ушлые люди вспоминают, что эти стаканы использовали для своих дел местные пьяницы. И, представьте себе, вы только представьте это - они ВОЗВРАЩАЛИ стакан на место! Не верите? А тогда - обычное дело!
Возвращали и «пятёрку», одолженную в поезде – присылали по почте.
А было и таинство просмотра диафильмов, и тотальное увлечение выжиганием, и печатанье фотографий при свете красного фонаря. Чёрно-белых, на которых для многих запечатлены лучшие годы жизни.
Вот только улыбка на этих самых фотографиях у Владимира Вольфовича появилась только в студенческие годы…
- На мой факультет я один оказался из провинции и из простой семьи. И, чтобы отчитаться наверх, они по мне и определили проходной балл: 18.
А до этого завалили двести человек. Но, чтобы я прошел, они объявили этот самый проходной.
Годом бы позже – и пролетел бы. В 65-м, при Брежневе – всё, конец. Это в последний раз Хрущев надавил: примите, чтоб были бедные! А кого они возьмут, кроме меня? Там вся шелупонь шла: дети генералов, ответственных работников ЦК... фраера!
Даже парень, который шел якобы по квоте из Узбекистана. На самом деле, как оказалось, его отец работал в ЦК КПСС, в Москвве, референтом. А это тоже номенклатура. Я потом просёк его. Почему? Он в моей группе был. Он на тройки сдал, но его приняли, так как шёл по квоте от нацреспублики. И как «нацбронь» его и приняли с тройками вообще.
Он даже, по-моему, и не сдавал. Бронь из Узбекистана, а отец в ЦК в Москве. А мать там жила, они с отцом разведены были.
Таких кадров в московских престижных вузах было немало. «Король интернета» Дмитрий Галковский называет их «новиопами». И поясняет: «Это не 17% нацменов РФ, это 1-2% нацменских метисов, входивших в советскую номенклатуру. Якут, еврей или украинец не новиоп. Новиоп якуто-украинец, женатый на еврейке и являющийся сыном кандидата в члены ЦК КПСС.
Эти люди обладают огромной властью и влиянием, но источник их могущества подорван. Они мутанты, не имеющие исторических корней. Их корни это национальные республики, которые большей частью давно отделились от России. Сама же Россия их медленно отторгает, потому что как минимум 83% им чужды. Причём новиопам некуда отступать – самостийной Новиопии нет, а на националистических окраинах их любят только как шпионов и агентов влияния в соседнем государстве.
У новиопов есть несколько положительных черт. Например, это «спецы». Даже после жесткого националистического переворота таких людей надо, по возможности, сохранять и использовать. Именно на новиопах держится вся профессиональная дипломатия РФ, доставшаяся русским вместе с самими новиопами в качестве наследства СССР.
Сергей Лавров - типичный новиоп с подставной фамилией (настоящая фамилия Калантаров – Ред.), но это карьерный дипломат, действующий вполне профессионально. Когда он ведет переговоры с Джоном Керри, то это разговор на равных (особенно если понимать что сам Керри, - по крайней мере генетически, - такой же новиоп).
Для того чтобы создать дипломатическую школу, нужно два поколения. Советская школа не идет ни в какое сравнение с царской дипломатией, но это та область, где к 70-м годам стали работать профессионалы…
- Поступил в июле. Декан вызывает: «Ну что, у вас тройки, стипендии не положено!» А мне 18 лет. Как жить? 35 рублей стипендия. Мамины грошики на исходе. Но потом сжалились и всё-таки включили в список на стипендию. Получилось, 35 рублей стипендии плюс 30 рублей, которые мама высылала. Это аккурат была её пенсия. Она получала пенсию и работала в столовой. Там 80 получала. На них и жила. Сегодня это 8 тысяч. А пенсия в переводе на нынешние – три тысячи…
Общежитие дали на весь год, на первый курс.
Когда стал перед выбором, в какую группу записаться, думал: арабский? Персидский? Турецкий? Мода была на арабский. Я и записался. Был еще японский, но это иероглифы, и это далеко. А тут – Асуан строили, все СМИ шумели: Габаль Абдель Насер, Алжир. Отовсюду – арабы, арабы, арабы…
Туда было много желающих.Слишком много. Сын Маркелова, командующего ВДВ. Так он написал сочинение на двойку. Их собрали, детей номенклатуры, и еще раз они написали. Им поставили нужные оценки, и они поступили. Из ста человек человек двадцать были «липовые» студенты. Чьи-то дети: им завысили, поставили нацбронь или дали возможность ещё раз написать…
И ни хера они не учились, лоботрясничали… А я от греха подальше всё-таки в итоге взял турецкий.
Был сын председателя правительства Грузии, Дима Джавахишвили, - прошел по нацброни и без экзаменов. Аслан Мазлоев из Северной Осетии. Блатные из республик, блатные дети начальников, и я один из трудовой бедной семьи.
Так пошла жизнь в Москве ровно полвека назад.
Так и живу… В Мавзолее? Естественно, был, ещё в 1963-м, на экскурсии с классом. Никакого впечатления ВИЛ не произвёл. Сохранилось фото в Кремле с двоюродным братом у Царь-пушки. Рубашонка какая-то слабенькая, шаровары… Тогда поехали на экскрсию Москва – Ленинград. Так что представление было. Не было «охов-ахов»: боже мой! Я в столице!
Хотя пафос ощущался. Подъезжал ка Казанский вокзал. Паровоз ещё дымит, музыка играет, и объявление: «Наш поезд прибывает в столицу нашей Родины, Город-Герой Москву!»
Но в данном случае я прилетел самолётом. Настроение было рабочее. Хорошо, брат оказался под Москвой. Я что б я делал? На вокзалах где-нибудь кантоваться пришлось бы? Денег-то – кот наплакал.
Конечно, можно было б найти общежитие, договориться. Но я ничего тогда не умел... Но, слава богу, - он. Пожил у него две недели, и уже с 15 июля в общежитии расположился.
С 1 августа – экзамены. Готовился целый месяц. Но англдийский - почти никакой. Мне говорят: у нас после спецшколы не могут поступить. Куда ты прёшься? Твоя «четвёрка» алм-атинская – это всё равно что по московским меркам двойка! А ты идёшь в языковой вуз!
Что делать? Внаглую захожу на кафедру иностранных языков. Выходит какая-то бабёнка. Я – к ней: «Вот, экзамены скоро. Что мне делать? Мне нужен репетитор».
Только в Москве услышал, что обычно репетиторов нужно брать тем, кто хочет поступить в московские вузы. Обязательно репетитор! Тем более в ВИЯ. В МГИМО сразу сказали: не поступишь, там одна номенклатура. Четыре экзамена, а проходной балл – 19. Из двадцати! Три «пятёрки» и «четвёрка». Это если без стажа и армии.
В МГИМО меня обманули. Брат пошел узнать, есть ли там общежитие. Сказали, что нет, институт не обеспечивает. Соврали, сволочи.
А, с другой стороны, если б я знал, что «общага» там есть и сунулся в красивый дом на «Парке культуры», - и провалился бы точно. А в ИВЯ благодаря Хрущёву поступил, и здесь общжитий было полно.
Да, МГИМО! Мечта тогдашних юношей, наслушавшихся передач «про политику» ( «Владыки без масок» Валентина Зорина, например).
Помнится, после 9-го класса, в 1974-м, зашел туда в полевой офицерской отцовской куртке. Заглянул в кабинет ректора. Там сидят серьёзные дяди.
- Какой у вас проходной балл? – спрашиваю.
- Для вас, юноша, - 26!
Это из 25-ти возможных. Как-то сразу всё понял.
«Вершина знаний, мыслей цвет… Таким был университет. А нынче волею судеб он превращается в вертеп». Это не об МГУ. Это ваганты о средневековых университетах растленной Западной Европы.
В МГУ вручение студенческих билетов – это праздник души, именины сердца для тех кто их по-честному заслужил. Долгожданные синенькие корочки, пропитанные потом, слезами, бессонными ночами зубрёжки, десятками литров дешевого какао.
В первое утро после зачисления Володя Жириновский общежитии проснулся… самостоятельным. Совсем. «Теперь за меня никто не будет думать. Дальнейшие шаги я буду делать сам. Пока, в данный момент, я не знаю, что делать. Пока делать нечего. На данный момент пока ничего от меня не зависит». Напряжение спало. Ожидаемого – ах! – счастья не ощущалось. Слишком велика была концентрация. Так н зеленом поле лежит футболист, чья команда обрела звание чемпиона мира. Промежуточная цель была достигнута.
В общаге – «базары» о подработках. Произвел впечатление рассказ о морге, где вываривают трупы, и других местах добычи денег. Как-то пришел в общагу – а там на весь коридор с холлами торжества, уже далеко зашедшие. Все орут: «Родилась дочь!» Юному Жириновскому сразу налили, улыбнулся, поздравил, выпил. Потом у окружающих спрашивал, у кого же все-таки родилась дочь. Так и не выяснил…
Зовут в секции волейбола, самбо и плавания, в агитбригаду, в оперотряд. Вежливо ото всего отказался. Как всегда было и будет: знал, где мейнстрим, а где потеря времени.
Своя кровать, свои полки и даже своя тумбочка. Большое счастье – иметь свой отдельный угол! Купил несколько рулонов папье-маше, развесил по своей части стены, прилепил фотографию пани из польского журнала – создал уют.
Заходил некто «грузинский князь» Гена из Тбилиси. Не поступил никуда. Жил без прописки и надеялся поступить на юрфак. Его привечали. Ибо в Программе КПСС было записано: «Сохранять бескомпромиссную позицию по принципиальным вопросам, допуская взаимовыгодное сотрудничество».
Общежитие МГУ 60-х – это в целом целомудрие и положительность. Никто не знал, не ведал о наркотиках и других «родимых пятнах» Запада. О них знали только из еженедельника «За рубежом». Но дух «студиозусов» порой прорывался. В этих ситуациях Володя Жириновский не то чтобы отстранялся, но всё же порой чувствовал себя как наблюдатель ООН в среде дикарей, примеряющих европейские бюстгальтеры. Миновали его и «битломанские» страсти, а ведь в каждом корпусе чуть ли не на каждом этаже уже появились всезнающие «гуру» с редкими пластинками и журналами, «гуру», к которым стремились зайти и узнать что-то новое о ливерпульской четвёрке.
«Отечественные» шалости воспринимал как должное. А вот вьетнамцев, жарящих на кухне селёдку…
Из окна аудитории, где проходили основные занятия, была видна Манежка и часть кремлёвской стены, у которой через несколько лет зажжётся Вечный огонь у могилы Неизвестного солдата. В одном из кабинетов со сдвоенными окнами желтого здания за стеной когда-то ночами сиживал Сталин. Слева через улицу Горького – массивное здание Госплана СССР. На его фоне юного Володю Жириновского как-то сфотографировал товарищ. Эта фотография стала символичной: в неё попал 10-й этаж с окнами бывшего кабинета Молотова, того самого кабинета, который через много лет и по сей день станет залом заседаний фракции ЛДПР, созданной Жириновским.
А пока все ждут наступающий 1965-й год. Играет проигрыватель. Четверо на полу рисуют «обои» новогодней газеты.
Кто-то, продвинутый и поддатенький, прислонясь к батарее, в общем туалете-умывальне «преподаёт» английский менее радивым сокурсникам. Кто-то переводит с матерного на английский и обратно. Кто-то зубрит, лёжа на гладильной доске на кухне. «У студентов – сессия!»
Милая москвичка из «хорошей семьи» пригласила на Новый Год. Она была хорошенькая, но Володя не пошел. Компания показалась слишком взрослой, а, главное, всё-таки чужой, а последствия – нежеланно-серьёзными.
Как-то у ФДС (так официально именовался комплекс зданий общежития) резвились, как жеребцы, громили снежные заторы после бульдозера. И оказался 18-летний Володя Жириновский лежащим рядом с прекрасной студенткой. Она в оренбургском платке, разгорячённая, вдруг замерла. Молнией пронеслась мысль: целовать? Не целовать? А последствия? Учил же Пушкин в «Капитанской дочке»: «Не давай поцелуя без любви!» А ещё ведь «учиться, учиться и учиться». Решил не целовать. Так и лежали минуты две в снегу, решали судьбу. Всякая мелочь в эти адреналиновые годы может решить судьбу!
Потом как бы в утешение «подвернулась» прекрасная юристка в троллейбусе до метро «Университет». Стояла перед глазами прекрасная Фемида несколько дней, бесконечное количество раз отражалась в мозговых извилинах. Володя взял два билета в кино. Помаялся, и бросился в омут – в комнату №402! А её там не оказалось. Обрадовался. И от сознания, что решился, и оттого, что Её нет. Потом зашёл ещё раз - принёс тюльпан под курткой. Комната сияла чистотой, а язык присох к нёбу. Потом фея благодарила за тюльпан, а Володя путался в занавесках, как щенок, ища выход. Это никого не удивило: для общаги буйные проявления чувств – не редкость.
Почему-то успокоило объявление в столовой: «Внимание! Активизировалось движение контролёров. Будьте бдительны! Группа пострадавших». И две штрафные квитанции.
Бурные страсти утихомиривались изнуряющей учёбой и попутными развлечениями, которых хватало.
В «высотке» перед студентами выступал старый-престарый изобретатель термофона – правая рука регулирует высоту, левая – силу звука. На этом приборе, пояснил, играл сам Ленин.
В общежитии можно было полюбоваться на игру в карты (это было, пожалуй, самым «стрёмным» на ту пору развлечением): количество очков равно количеству секунд, в течение которых можешь тянуть через соломинку вино, стоящее в прошлогоднем снегу. МГУшное «ноу-хау»…
Вообще-то этап 17-18-летия по значимости равноценен периоду утробного развития. Еще год назад, путаясь в соплях, паренёк дёргается в остатних путах детства, а через несколько месяцев фактически решает свою судьбу на всю оставшуюся. Благодаря труду и накопленным знаниям, конечно, но и везению, и многим случайностям. Казавшиеся серьезными школьные заботы сменяются новыми, которые тоже кажутся сегодня очень серьёзными.
На экзамене по истории партии задали два вопроса: почему идейность не может быть принципом, и почему марксизм-ленинизм – идеология именно рабочего класса. Что мог ответить паренёк из Алма-Аты, за что получил пятерку? Он сам не помнил. И ему показалось, что при необходимости он сможет убедительно отвечать на полярные вопросы, взаимоисключающие. Так, вероятно, отучают от здравого смысла и научают мозговой эквилибристике. Но так и тренируют сообразительность. Это как повернуть…
Так или иначе, у Володи Жириновского, как и у многих первокурсников, наступило непривычное состояние – переключение, перестройка. Состояние сложное, и умения не хватит описать его. Одно можно сказать – оно неприятное. Словно прицелился тщательно… а цель неожиданно исчезла неизвестно куда. А рука с камнем напряжена…
В ту же сессию читали по «зарубежке»: «Так зачем все дни быстротечной жизни тратим мы в тоске, и того довольно с нас, что среди бед мы видим синее небо!» И думалось: в куске вечности, который нам отводится, есть место для тоски. Без нее было бы скучно, как скучна сплошная бесконечная ярмарка. Разочарования делают нас опытнее, они рождают блаженные минуты неспешной ясности. Наслаждайся томлением грусти, - внушал сам себе «алма-атинский» первокурсник. Можно находить утешение и в самой сырой и зловонной жизненной яме. «Синее небо…» Гаудеамус игитур!
Сессия первая кошмарна. Усталость почти до дистании, до оскелечивания чресел и кровавых мальчиков в глазах. Но старший товарищ посоветовал успокоиться, вручив для прочтения «Отверженных» Гюго. «Это как моральный кодекс обитателей земли», внушительно проговорил он.
И действительно. Страна наша – Жан Вальжан космических размеров, страдавший, некогда обворованный, но никогда не сломленный. Он стоит, простерев руки всему миру, открытый и чистый душою, и не может раздавить точащих его тело гнусных насекомых.
После лекции на доске остались фамилии: «Герцен, Хомяков, Чаадаев, Гоголь». «Этим товарищам остаться на 5 минут после лекции», - пошутил кто-то.
И вот уже 1966-й. 20 лет! «Жизнь прожита»!
Животный ужас, порожденный нелепыми представлениями о каком-то высоком и непосильном долге. Смутный хаос, мешающий сосредоточиться. Неокрепший разум сам себе кажется банальным. Не за что уцепиться. Беззвучные насмешки каких-то издевательских рыл…
Все переживания в такие минуты кажутся инфантильными, хрупкое кружево, бледная тень существования, которое тоже – не значимее тени. Всё – фарс или сон. Но просто существование удовлетворения не дает. А остальное кажется игрушками, которыми мы увлекаемся, стараясь не замечать взыскующего взора Вечности. Мы обставляем себя бумажными божками, ищем развлечений-отвлечений. Благодаря инстинкту, которым нас наделила милосердная природа, нам удается эта нехитрая партизанщина, эти побеги от собственного, настоящего «Я». ТАМ – будет облегчение. Но заслуживаем ли мы его? В наши двадцать нас впереди ожидает еще много игрушек, но мы в наши двадцать используем их со сказочной скоростью. Это быстро закончится, и придется держать ответ… Как закрыть глаза на истинную пропорцию между громадой Вечности и мизерным бытием? Нашим, моим? В чем долг живущих?
Всё это – мыслеощущения двадцатилетнего 60-х.
- Но втором курсе меня перевели на Ленгоры, в двухместный номер. Мы там жили с Авдеевым (Г.А.Авдеев ныне – сотрудник ВВЖ – Ред.) целый год. Очень хороший был парень, но бубнил всё время. Дело в том, что персидский язык, который у него был, требует постоянного устного тренинга. И вот я читаю про себя, а он – вслух. Каждый божий день, представляешь? Я спать хочу, а лампа настольная горит, аж глаза вылезают из орбит. С трудом засыпаю. Снова просыпаюсь. Опять свет! Взял брюки его и набросил на лампу. И прожёг. Прогорели штаны-то единственные! Лампа – она нормальная, с абажуром. Но сверху – штырь металлический. Он-то накаляется... И прожёг его портки. Потом он мне всё выговаривал. Но язык выучил. До сих пор вместе работаем – он в ЛДПР иранское, да и в целом восточное, направление ведёт.
Третий курс я пробыл тм же, но в зоне «Г», в одноместном номере. Великолепном номере! Видишь, освоился уже! Знал заранее: большая комната, блок – туалет, деш. Сегодня это... четыре звёздочки. Тут запомнились облавы.
Затулин был там в комсомольском оперотряде. По утрам в воскресенье они стучались в двери «одиночек» с целью поймать момент, чтобы там была девушка. Ну и ко мне стучались. Я открывал, никого у меня не было. «Учиться, учиться, учиться!» - в этом Ленин был прав, и я строго следовал этому завету Ильича.
Четвёртый курс – снова двухкомнатный блок, с соседом. Просил: дайте соседа-француза, у меня же французский вторым языком. А были французы натуральные – студенты, аспиранты, стажеры. МГУ ведь вуз великолепный. Они наверняка все – будущие разведчики, им выгодно общаться с носителем русского.
Но я не мог и не стал настаивать. Предложили итальянца. Но зачем мне итальянец? Песни Челентано разбирать разве что? Отказался. В результате прихожу 1 сентября – монгол у меня! Хорошо, что у него второй – арабский, хоть какая-то польза. Словарями друг друга дополняли.
На пятом курсе жили в блоке с Юрой Белиным. Он то ли сам был разведчиком, то ли сыном разведчика. Персидский учил. Это вместо монгола, - с моего курса, с моего факультета. Был постарше меня. До этого вроде бы жил в Персии. Всё к нему ребята какие-то мутные приходил.
А весной, в апреле, пробиваю командировку в Турцию. Здесь уже именно пробивать начал: общежитие получше, соседа пополезней, путёвку в спортивно-оздоровительный лагерь «Джамитель» под Анапой.
Кстати, ещё после первого курса отбился от стройотряда, который направляли в Казахстан, откуда я только что приехал. Отлыниваю от этого дела и соглашаюсь работать на стройке в Москве. Но тоже неинтересно: таскал с каким-то парнем песок на носилках. Где именно? Не помню я. Зачем мне помнить?..
Неделю отработал – и сбежал. Иду в Спорткомитет МГУ, прошу путёвку на июль. Готовы дать. Но дорогущую – 60 рублей! Это же две стипендии! А слышал – есть дешевые, льготные. Но для спортсменов. Иду к директору, и прямо говорю: хочу поехать, но денег не хватает. И не спортсмен.
Поглядел он на меня, усмехнулся сочувственно. Видно, понравилась моя смелость праведная. И получил я путёвку всего за 20 рублей!
Посчитал: билет до Новороссийска – 15, «туда-обратно», значит, 30. И 20 рэ путёвка. А у меня на руках – две стипендии, уже 60. И мама выслала вперёд за июль. В итоге получалось, что на руках у меня свободных денег аж 20 рублей на 21 день!
Не проявил бы напора – не увидел бы Анапы. Там, наконец, одна молодёжь, 1-2 курс. 400 человек ровесников, почти поровну мальчиков и девочек. Блаженный 1965 год!
Волейбол, купание, танцы каждый день, кино, столовая.. Общий туалет, умывальник…
Жили в палатках по 8 человек, прямо на берегу.
Это был мой самый лучший отдых в жизни. Больше никогда подобного счастья не ощущал за 50 последующих лет – ни в 5-звёздочных отелях, ни в хургадах, дубаях-мумбаях всякоразных!
К счастью, мне не приходилось догонять «спецшкольников», потому что тот же французский все начинали с нуля. Был бы английский – я был бы заведомо слабее всех. Турецкий тоже с нуля. И все предметы – тоже с нулевой отметки, без форы, на равных условиях.
Так бы на выборах!..
Так что себя ущербным не чувствовал. Наоборот! Я хорошо занимался. У мня не было денег гулять по кафешкам и пивнушкам. И я быстро стал лучшим в группе по успеваемости.
Преподаватели даже пеняли москвичам: «Смотрите, вот Жириновский-то лучше подготовился, отвечает хорошо. А вы?» А там в основном лентяи были, расслабленные хорошей жизнью.
С первого момента учёбы я выделялся, просто потому, что мне хотелось учиться. Очень хотелось! К тому же не было, наконец, математики, физики, - только гуманитарные предметы: история, литература, философия.
Сколько знаний перебывало в наших головах! – вспоминали по прошествии лет студенты МГУ. Сколько из них не пригодились бы нам (если бы остались там) до самой смерти. Учиться не надоело, надоело быть обманутым и при этом – учимым. Недоговаривается что-то самое главное. Вот у товарища «крыша поехала»: изучил марксизм, перечитал декабристов, вызубрил два киносценария и теперь желает идти в народ.
А Жириновскому перед экзаменом по истории партии приснился сон. Идёт он в солнечный день по ж/д полотну с Лениным. Хорошо так, спокойно. Вождь мирового пролетариата идёт, качаясь, по рельсу, и рассказывает историю партии. Жириновский поддерживает его за руку и вежливо слушает. «Было, батенька, времечко. Трудно было, но интересно. Жизнь буглила. Спогы сутками, гасколы постоянные… Сейчас, конечно, дгугое вгемя… А вы, батенька, должны делать постоянное дело публициста – писать истогию совгеменности!»
- Была ли история идеологизирована?
Да, мы слышали про диссидентов. Москвичи хорошо знали – я не понимал, о чём речь. Слушал вполуха: Даниэль, Синявский… Но мы никак не участвовали.
Потом у нас образовался дискуссионный клуб «Ориенталь». Вяткин – он сейчас в институте Востоковедения работает – меня позвал. Так вот там «Болотная» того времени была. Участвовали в основном дети богатых родителей. Они там всячески критиковали преподавателей научного коммунизма. Такая лёгкая критика шла. Потому что осталось ещё от Хрущёва развенчание культа личности. А я просто прислушивался. Понимал, что нужна общественная работа, надо вступить в КПСС.
В 1967-м, на третьем курсе, стал активным членом дискуссионного клуба «Останкино», через «Ориенталь». Там позвали, кто хочет. Я и отозвался.
2-3 заседания провели – и закрыли их. Без шума, спокойно так. Понимали, что Чехословакия скоро будет, Венгрия не так давно была. 1967-й, лето…
В 1967-м Жириновский «на всякий случай» попутно заканчивает Университет марксизма-ленинизма, факультет международных отношений. Политика начала заполнять человека до предельно возможной степени. И в апреле 21-летний Владимир направляет письмо самому Брежневу с предложением реформировать систему высшего образования, сельского хозяйства и городского управления.
- 1967-й стал для меня «годом великого перелома». Я стремительно «политизировался». Конечно, это было связано с общеполитической ситуацией. Помню даже конкретный момент.
Началась война на Ближнем Востоке – Израиль напал на Египет.
Подоплёка той войны заключалась в следующем.
Реализация сирийской программы угрожала самому существованию Израиля, поскольку предполагала отвод 60 % вод Иордана и, как следствие, резкое падение уровня воды в озере Кинерет. Это означало существенное сокращение количества питьевой воды в стране. Поэтому правительство Израиля приняло решение любой ценой предотвратить осуществление этой программы.
Этот конфликт впоследствии привёл к так называемой «Войне за воду» между Сирией и Израилем. Много лет спустя и по сей день Жириновский неоднократно предупреждал, что войны будущего – это войны именно за воду. Вероятно, события 1967 года отложились в его сознании на всю жизнь.
Сирией было сделано три попытки строительства отводного канала. Все три были предотвращены военными операциями Армии Обороны Израиля. После каждой неудавшейся попытки строительство отдалялось от израильско-сирийской границы. Для того, чтобы Израиль не был обвинён в агрессии по отношению к Сирии и нарушении соглашений о прекращении огня, операциям предшествовали вылазки патрулей или распашка земель в демилитаризованных зонах, которые сирийцы считали запрещёнными для посещения израильтянами. На это сирийские войска неизменно отвечали обстрелом израильской территории. Операции представлялись как ответы на такие обстрелы. В 1967 году в ходе шестидневной войны Израиль оккупировал Голанские высоты, и угроза отвода притоков Иордана исчезла.
- Прямо внизу «высотки» МГУ собрался стихийный митинг. Хотя тогда слово «митинг» не звучало. Тусовка в Главном здании. Место удобное – у лифтов, столовая, кинотеатр огромный. Собралось человек 200-300. Спорят. В основном выступают в защиту арабов. Меня эта атмосфера живой дискуссии вдохновила.
И вскоре я впервые в жизни попадаю на телеэкран. Был репортаж из дискуссионного клуба «Останкино». Давали слово представителям разных социальных слоёв. Когда дошло до студентов, я выскочил с вопросом. Камера наехала. Не помню точно, какой вопрос задал, - наверное, что-то по кадровой политике (тогда считалось, что все без исключения руководящие посты должны занимать только ветераны войны, мне это казалось не совсем разумным), но сам факт чудесного появления «себя, любимого» на всесоюзном телеканале произвёл впечатление. Не было никакого нарциссизма, ажиотажа. Но приятно, когда знакомые заметили этот «промельк».
Зимой, в декабре, иду на физфак – там дискуссия под названием «Демократия у них и у нас». О том, как было «у них» - я не знал. «У нас» же – видел ошибки.
1967-й стал для меня «годом великого перелома». Я стремительно «политизировался». Конечно, это было связано с общеполитической ситуацией. Помню даже конкретный момент.
К марту 1967 созрел до того, что написал письмо в ЦК КПСС. О необходимости проведения реформ. Самое безобидное. Например, в нем предлагалось отменить плату за общественный транспорт. Я считал, что оплата кондукторов и контролёров, производство кассовых аппаратов, печатание билетов, - всё это стоит так дорого, что дешевле всем ездить бесплатно. Ещё писал о сельском хозяйстве: чтобы ребят брали из села учиться на агрономов с тем, чтобы они возвращались обратно, на малую родину, но уже специалистами.
То есть самые простые вещи.
Из ЦК письмо попало в отдел науки и вузов, потом – в горком партии. Меня туда и пригласили. Какая-то женщина объясняет мне, что мои предложения нереальны. Всё ушло в архив. Но ректору-то звонят, Сан Санычу Ковалеву. Есть у вас, мол, такой товарищ, реформатор.
А ректор, можно сказать, деликатно намекнул, что мол, у тебя всякие мысли есть. Ничего антисоветского, но однако…
Так что для меня 67-й – год великих перемен: весной письмо в ЦК, впервые на телевидении, в декабре - дискуссии на физфаке.
Началась зрелость.
В январе 68-го я нашел двухнедельную подработку переводчиком – Спорткомитет организовавал велотур по турецкому побережью Черного и Мраморного морей. Красота! – и практика, и суточные! Но нужна была характеристика. И характеристики мне не дали. Партком МГУ не утверждает! Спрашиваю у члена парткома, Юрик такой был:
- Почему?
- Да вот высказывания допускаете.
Видишь, подлецы?! Это был первый удар.
Но я всё равно активный был. Во второй раз выбирают меня комсоргом курса, уже на пятом курсе, в 1968-м.
Весной 1968-го отец-офицер разбудил меня, 10-летнего, и вывел на балкон. Мимо нашего военного городка под Москвой по дороге Наро-Фоминск – Кубинка на огромной скорости двигались танки.
- Сейчас их погрузят на платформы, и завтра они будут в Праге! – с гордостью произнёс папа.
Меня распирало от «имперской» гордости.
Западные «голоса» вскоре начнут вой по поводу «пражской весны». Запад и сегодня предъявляет счёт России за 1968-й. Но время показало, что слишком много в этой многолетней пропаганде заведомо фальшивых фактов и реальных мифов.
Действия СССР в Праге 1968 года, как показало время, в оправданиях не нуждается. Союз на вызовы своего времени реагировал исходя из своих государственных интересов. А вот попытки некоторых политических карликов изображать из себя невинных жертв и бедных овечек ничего кроме презрения не вызывают…
Сегодня доподлинно известно, что государственный переворот готовился тогда западными спецслужбами при активнейшем участии международного сионизма. В целях его упреждения в ночь на 21 августа 1968 года войска СССР, Польши, ГДР, Венгрии и Болгарии с четырех направлений в режиме радиомолчания пересекли чехословацкую границу.
Ввод войск в Чехословакию произошёл в соответствии с теми правилами, которые записаны в Декларациях Варшавского договора. Кстати, аналогичное правило записано в Уставе НАТО. В Уставе НАТО чёрным по белому написано: "Если для какого-то из государств НАТО возникает опасность в результате внутренних или внешних изменений - немедленно вводятся войска". И когда это назвали (ввод наших войск) Доктриной Брежнева... Просто у нас пропагандисты слабые. Нужно было объяснить, что всё было произведено так же, как это записано в Варшавском договоре и в НАТО - как во всех таких организациях.
- Практику проходил в Радиокомитете, на Пятницкой, на пятом этаже, в турецкой редакции. А кому я там нужен был? Там журналисты деньги зарабатывают, а я сижу без дела. Но не совсем. Читал взахлёб «тассовки», пачками. А в них – информация, какой ни в «Правде», ни в других газетах найти было невозможно. Это была настоящая политическая информация, которой я за восемь месяцев пропитывался.
Да, по тем временам это был серьёзный источник информации, покруче «голосов» - объективный. «Тассовки» с пометкой крупными красными буквами «Серия АД» выходили ежедневно количеством в несколько сотен страниц и предназначались исключительно для служебного пользования. Были и ещё более закрытые еженедельники «Письма советских корреспондентов». Они были доступны, в частности, в библиотеках международного отдела Гостелерадио, еженедельников «Новое время» и «За рубежом».
Статьи, написанные на основе этих материалов, должны были обязательно визироваться в отделе пропаганды ЦК КПСС. Автор этих строк в 1982-1984 годах работал в международном отделе «АиФ» и тоже носил свои статьи на утверждение на Старую площадь. Кровушки там попили изрядно, далеко не всегда объясняя смысл правки – впрочем, беспартийному это объяснять было и не положено, и ждал я результатов правки в подъезде, как пёс бродячий. Входить в здание беспартийным было строго-настрого заказано. Может быть, всё и правильно делалось… если б на пользу Государства Российского, в чём теперь сильно сомневаешься…
(Продолжение следует, неизбежно)