15 06 2025 ГОДА ВОСКРЕСЕНЬЕ ВЕЧЕР ЧИТАЕМ И ВЫШИВАЕМ ВМЕСТЕ С КНИГОЙ АНН И СЕРЖ ГОЛОН НЕУКРОТИМАЯ АНЖЕЛИКА

Глава 15

Уже несколько часов, как «Гермес», плавно покачиваясь на волнах, стоял на якоре в порту Кандии. Солнце полыхало вовсю. Вокруг парило яркое восточное многоцветье, а дующий с берега ветер приносил с собой запах кипящего на сковородке масла и нагретых апельсинов.

Из-за насыщенно-красного цвета здешней почвы обращенный к морю край пристани и рытвины на узких городских улочках казались похожими на кровоточащие раны. Розовая пыль окутывала весь город и покрывала построенные венецианцами крепостные стены с еще свежими отметинами недавних боев за Крит, бывший прежде христианским владением, а теперь перешедший к мусульманам. О присутствии в городе новых хозяев свидетельствовали толстые белые свечи минаретов, воздвигнутых ими среди колоколен и куполов христианских церквей греческой или венецианской постройки. Д’Эскренвиль сразу же по прибытии в порт сел в каик и отправился на берег.

Стоя на палубе, Анжелика смотрела на город — наконец-то достигнутую цель ее безрассудного путешествия.

От древнего Крита, где когда-то обитал Минотавр и находился страшный Лабиринт, потомкам осталась Кандия — ненасытный, с взрывной силой разрастающийся город, современный лабиринт, где гибли или исчезали, смешиваясь друг с другом, народности всех рас, ибо, располагаясь на равном удалении от побережий Азии, Африки и Европы, он превратился в завязавшийся между ними гордиев узел.

При всем том в порту совсем не было видно завоевавших остров турок. Когда пиратская бригантина подняла бело-зеленый штандарт герцога Тосканского, с верхушки одного из фортов ей подали сигнал красным с белым полумесяцем флагом Оттоманской империи, на чем все портовые формальности были исчерпаны.

На рейде и у пристани стояли на якоре около двух десятков галер и боевых кораблей и несколько сотен лодок и небольших парусников.

Внимание Анжелики привлек очень красивый галиот[32], вооруженный десятью сверкающими, свеженадраенными пушками.

— Ведь эта галера французская, не так ли? — спросила она, взволнованная вдруг проснувшейся надеждой.

Сидящий подле нее с зажатым между коленями зонтиком Савари рассеянно взглянул на свою спутницу.

— Это галера Мальтийского ордена. Посмотрите на этот красный флаг с белым крестом. Мальтийский флот — один из самых лучших на Средиземном море, поскольку Христовы рыцари очень богаты. К тому же должен вам напомнить — на какую помощь со стороны французов можете рассчитывать вы, пленница?

И он объяснил, что при любых хозяевах — будь то греки, франки, венецианцы или турки — Кандия оставалась тем, чем она сделалась еще много столетий назад, то есть притоном для христианских пиратов. Точно так же Александретта[33] служит пристанищем для пиратов-турок, а Алжир — для их собратьев из Берберии. Будучи освобождены от уплаты портовых сборов турецкому губернатору, морские разбойники, плавающие под флагами Тосканы, Неаполя, Мальтийского ордена, Сицилии или Португалии и собравшие под эти знамена наиболее отпетое отребье со всего христианского мира, с непоколебимым постоянством вновь и вновь возвращались в Кандию, чтобы сбыть здесь награбленные трофеи. Анжелика окинула взглядом груды товаров, сложенных на пристани и на баржах. Здесь были рулоны тканей, рыба, бочки масла, горы арбузов и дынь, однако ни количество, ни разнообразие выставленных здесь продуктов не шли ни в какое сравнение с тем, что можно было, наблюдать в обычном торговом порту, и явно не соответствовали внушительному числу стоящих на якоре судов.

— Это в основном военные корабли, — заметила Анжелика. — Что они здесь делают?

— А мы с вами, что здесь делаем? — поблескивая глазами, риторически спросил Савари. — Вглядитесь получше в эти суда — у большинства из них трюмные люки закрыты, а между тем, прибывая в порт, торговое судно, везущее честный груз, должно по обычаю их открыть. Посмотрите на эти усиленные караулы на палубах. Что они охраняют? Самый ценный товар — вот что.

Анжелика невольно вздрогнула.

— РАБОВ? Выходит, все эти корабли принадлежат работорговцам?..

Савари ничего не ответил, так как в эту минуту к борту «Гермеса» причалил изрядно потрепанный каик. На его корме стоял европеец в не совсем чистой одежде и в шляпе, украшенной видавшими виды перьями. За его спиной развевался крохотный, не крупнее носового платка, флажок с изображением золотых лилий на серебряном поле.

— Француз! — опять воскликнула Анжелика, которая, невзирая на желчные разъяснения старика ученого, по-прежнему надеялась обрести союзников среди своих соотечественников.

Пассажир каика услышал ее восклицание и после недолгого колебания приветствовал ее едва заметным кивком.

— На борту ли д’Эскренвиль? — крикнул он.

Поскольку никто не потрудился ему ответить, он взобрался по веревочной лестнице на палубу. Два или три матроса, с вялой беспечностью несущие вахту, не обнаруживали ни желания услужить, ни недовольства по поводу несвоевременного визита и все так же играли в карты и лузгали семечки.

— Я спрашиваю, здесь ли ваш капитан? — повторил вновь прибывший, подойдя к одному из вахтенных.

— Очень может статься, что вы найдете его в порту, — ответил тот, не поднимаясь со своего места.

— А не оставил ли он для меня посылки?

— Я не кладовщик, — заметил на это вахтенный матрос и, выплюнув шелуху от семечка, сосредоточился на карточной игре.

Незнакомец досадливо потер рукой свой плохо выбритый подбородок. Вышедшая из каюты Эллис одарила его лучезарной улыбкой и, подойдя к Анжелике, тихо сказала:

— Это сьёр Роша, консул Франции. Хочешь с ним поговорить? Он мог бы тебе помочь... Сейчас я принесу вам французского вина.

— О, теперь я вспомнила! — сказала Анжелика. — Сьёр Роша! Ну конечно же, так зовут того господина, который выполняет за меня должностные обязанности консула в Кандии. Может быть, ему удастся что-нибудь для меня сделать.

Тем временем сьёр Роша, осознав, что стоящий на корме юноша — это одетая в мужской костюм женщина, направился в ее сторону.

— Я вижу, что моему старому товарищу д’Эскренвилю продолжает сопутствовать удача. Прекрасная путешественница, разрешите мне представиться: Роша, консул французского короля в Кандии.

— А я, — отвечала Анжелика, — маркиза дю Плесси-Белльер, владелица должности консула французского короля в Кандии.

На физиономии сьёра Роша отразились самые разнообразные чувства: от изумления и недоверия до тревоги и мрачных подозрений.

— Разве вам не говорили обо мне, когда я купила эту должность? — мягко спросила Анжелика.

— Разумеется, сударыня, однако позвольте мне все же высказать некоторое удивление. Если предположить, что вы действительно маркиза дю Плесси-Белльер, то какая цель могла побудить вас забраться в эти места? Мне хотелось бы иметь доказательства, удостоверяющие вашу личность.

— Вам придется довольствоваться моим честным словом, сударь. Когда ваш «товарищ» маркиз д’Эскренвиль устроил нашему судну досмотр в море, он украл все мои документы, включая патент на должность консула.

— Понятно! — промолвил обшарпанный дипломат, посмотрев на Анжелику и старика Савари с тут же возросшим высокомерием. — Короче говоря, вы оказались в гостях у моего доброго друга д’Эскренвиля не по своей воле?

— Вот именно. А это мэтр Савари — мой управляющий и советчик.

Савари мгновенно вошел в роль.

— Не будем терять драгоценного времени, — веско изрек он. — Сударь, мы предлагаем вам сделку, которая в скором времени может принести вам сто ливров.

Роша проворчал, что он не совсем понимает, каким образом пленники...

— Эти пленники способны доставить вам сто ливров через три дня, если вы немедля окажете им небольшую помощь.

Представитель Франции, похоже, никак не мог решить, какой же путь указывает ему его совесть, и, чтобы лучше думалось, поправил свой порядком измятый кружевной воротник.

В эту минуту возвратилась Эллис, неся поднос с кувшином вина и несколькими бокалами. Она поставила его перед пленниками и Роша и, как подобает хорошо вышколенной служанке, незаметно удалилась. Ее подчеркнутое почтение к Анжелике, по-видимому, убедило Роша в том, что он имеет дело не с обычной рабыней, а со знатной дамой. Затем, когда, беседуя, они обменялись именами некоторых общих знакомых, уверенность его окрепла окончательно, что повергло господина дипломатического чиновника в крайнюю растерянность.

— Я глубоко сожалею, сударыня. Попасть во власть д’Эскренвиля — самое худшее, что только могло с вами приключиться. Он ненавидит всех женщин, и его нелегко заставить выпустить из рук пленницу, если он задумал ей мстить. Лично я ничего не могу для вас сделать. Работорговцы имеют здесь права гражданства, и, кроме того, как гласит поговорка, «добыча принадлежит пирату». Что до меня, то я не обладаю тут никакой властью: ни финансовой, ни административной. Не рассчитывайте на то, что я пойду против д’Эскренвиля или буду рисковать теми ничтожными преимуществами, которые все же дает мне мое место временно исполняющего обязанности консула.

Затем, не переставая поправлять свои неопрятные одежды и вперив взор в носки замызганной обуви, он принялся тихим, но исполненным страсти голосом оправдываться за свое поведение. Он был младшим сыном графского семейства Роша, однако у него не было состояния, и в возрасте восьми лет его отправили в одну из французских колоний в Леванте для изучения восточных языков. Он был принят в учебное заведение, учрежденное для младших отпрысков бедных дворянских семей и дающее им возможность освоить местный язык и обычаи, с тем, чтобы впоследствии они стали переводчиками французских консульств. Таким образом, Роша вырос в особом французском квартале Константинополя, время от времени посещая уроки в мусульманской школе и играя вместе с сыновьями пашей. Именно тогда он и познакомился с д’Эскренвилем, который тоже был отправлен в Турцию для овладения восточными языками. Они вместе завершили учение, и д’Эскренвиль начал весьма успешно делать карьеру чиновника дипломатической службы, пока не влюбился в одну красавицу, супругу королевского посла в Константинополе. У дамы был любовник, а у любовника были долги. Чтобы заплатить их, не привлекая внимания мужа, кокетка обратилась к д’Эскренвилю, попросив его подправить кое-какие суммы в бумагах посольства. Очарованный ею, он согласился.

Само собой разумеется, что, когда обман вышел наружу, платить пришлось именно ему. Красотка от всего отперлась и даже сумела дополнительно представить несколько мелких улик, чтобы окончательно его погубить. История получилась весьма банальная. Эскренвиль совсем потерял голову и, продав свою должность, приобрел небольшое судно, чтобы на свой страх и риск заняться морским разбоем. Как показало время, он выбрал лучший путь, чем его сверстник Роша. Последний прилагал все силы, чтобы вскарабкаться по ступенькам дипломатической лестницы, но, в конце концов, совершенно запутался в той неразберихе, которую создавали версальские придворные, продавая и перепродавая друг другу свои должности и посты. Он точно знал только одно — что у него есть право на вознаграждение, выплачиваемое исполняющему обязанности консула и составляющее два с половиной процента от стоимости французских товаров, перевозимых транзитом через Кандию. Однако вот уже четыре года, как ни торговая палата Марселя, ни министр Кольбер не удосуживались выплатить ему положенных денег, которые, по всей вероятности, оседали в кармане нового владельца или владелицы исполняемой им должности.

— А не сгущаете ли вы краски, чтобы выставить себя в более выгодном свете? — спросила Анжелика. — Обвинять короля и министра — это не шутка! Отчего вы со всеми вашими бумагами не явились в Версаль?

— Я не имею на это средств. Счастье еще, что у меня нет неприятностей с турками. Если вы полагаете, будто я преувеличиваю, то да будет вам известно, что дипломат куда более высокого ранга, чем я, и имеющий более влиятельных родственников — я имею в виду нашего посла в Турции маркиза де Ла Э — заключен сейчас за долги в константинопольскую тюрьму, и все по той простой причине, что министр уже несколько лет не выплачивает ему жалованья. Поймите — мне нужно как-то существовать. Черт возьми, у меня ведь жена и дети!

И он со вздохом заключил:

— Я, тем не менее, могу попытаться вам помочь, если для этого не потребуется вступать в конфликт с маркизом. Что я могу для вас сделать?

— Две вещи, — сказал Савари. — Первое: разыщите в этом хорошо знакомом вам городе арабского торговца, имя которого — Али Мектуб и у которого есть племянник Мухаммед Раки. Попросите его ради совершения благого, угодного пророку дела быть на кандийской пристани, когда судно д’Эскренвиля будет разгружаться и с него, по-видимому, будут продавать часть привезенных рабов.

— Это вполне в моих силах, — с облегчением согласился дипломат. — Кажется, я даже знаю, где живет этот торговец.

Однако вторая часть замысла Савари оказалась для господина Роша более трудной. Речь шла о немедленной передаче аптекарю нескольких цехинов из кошелька королевского уполномоченного. В конце концов он все же дал согласие, хотя и состроив при этом кислую мину.

— Раз уж вы обещаете, что мои сорок цехинов принесут мне сто ливров... Да, кстати, а как прошла сделка по перепродаже в Марселе моих губок? Кроме того, Эскренвиль обещал привезти мне бочку баньюля[34]. Где она?

Ни Анжелика, ни Савари ничего об этом не знали.

— Ничего не поделаешь! У меня нет времени дожидаться хозяина. Когда вы его увидите, скажите ему, что заходил его товарищ и что он требует денег за свои губки, а также обещанную бочку баньюля. Впрочем, нет, не говорите ему ничего. Будет лучше, если он не узнает, что мы с вами имели беседу. Почем знать, как все обернется...

— На Востоке правая рука никогда не должна знать, что делает левая, — наставительно заметил Савари.

— Да... Главное, чтоб он не заподозрил, что я одолжил вам денег, вам, пленникам. Ах, как нехорошо! Хотел бы я знать, не придется ли мне дорого поплатиться за свое великодушие. А между тем мое положение и без того достаточно сложное. Ну да ладно!..

И он удалился, забыв допить свой стакан, — так разволновали его воспоминания о прошлом и мысль о последствиях своей неосторожности.

Вечером, когда рабов выгружали на берег, рядом с молом стоял араб, облаченный в джеллабу. Анжелика сошла на пристань, зорко охраняемая одноглазым Кориано. Савари пристроился сзади и следовал за ними по пятам. Неожиданно он сунул в руку Кориано горсть цехинов.

— Откуда у тебя эти деньги, старый негодяй? — проворчал пират.

— Если ты это узнаешь и донесешь своему капитану, это все равно не сделает тебя богаче, — прошелестел аптекарь. — Позволь мне поговорить пять минут с тем арабом, и после этого я дам тебе еще столько же.

— Чтобы вы с ним подготовили тебе побег?

— А даже если и так, то какая тебе разница? Ведь твоя доля от выручки за мои старые кости не составит и тех тридцати цехинов, что я тебе даю.

Кориано подкинул на ладони медные монеты и, мгновенно осознав разумность такого суждения, отвернулся и сосредоточил все свое внимание на сортировке выгруженного товара: стариков и больных — в одну сторону, крепких мужчин — в другую, молодых и красивых женщин — отдельно и далее в том же духе... Тем временем Савари быстро засеменил к стоящему на пристани арабу. Вскоре он вернулся и, подойдя к Анжелике, тихо сказал:

— Этот человек — действительно тот самый Али Мектуб, о котором вам говорили, и у него, в самом деле, есть племянник по имени Мухаммед Раки, однако этот племянник проживает в Алжире. По словам дяди, он помнит, как его родич ездил в Марсель по поручению некоего европейца, у которого, он долго служил в Судане, где этот европеец, человек весьма ученый, занимался добычей золота.

— А каков из себя был этот человек? Торговец может его описать?

— Успокойтесь. Не мог же я сразу расспросить его обо всех подробностях. Но сегодня вечером или завтра я буду иметь с ним более длительное свидание.

— Как вы сумеете это сделать?

— Это моя забота. Положитесь на меня.

Кориано прервал их беседу. Анжелику под охраной отвели во французский квартал Кандии. Уже темнело, и из выходящих на улицу окон кофеен доносились звуки тамбуринов и флейт.

Дом, в который они вошли, походил на маленькую крепость. Эти владения д’Эскренвиля были убраны наполовину по-европейски, наполовину по-азиатски. Прекрасная мебель и портреты в золоченых рамах соседствовали здесь с восточными диванами и неизменным кальяном. Повсюду ощущался запах гашиша.

Д’Эскренвиль предложил своей пленнице чашечку кофе, чего не делал ни разу после того, что произошло в аллее богинь.

— Итак, моя красотка, вот мы и прибыли в порт. Через несколько дней все любители красивых женщин, готовые заплатить за обладание редкой вещью хорошую цену, смогут рассмотреть ваши формы во всех подробностях. И уж поверьте мне — мы дадим им для этого достаточно времени!

— Вы низкий человек, — с презрением сказала Анжелика, — но я не думаю, что у вас хватит дерзости продать меня... и к тому же голой.

Пират расхохотался.

— А я думаю, что чем больше я покажу покупателям, тем вернее смогу получить свои двенадцать тысяч пиастров.

Анжелика вскочила. Глаза ее метали молнии.

— Нет, этому не бывать! — вскричала она. — Я никогда не соглашусь на такое бесчестье! Я не рабыня. Я французская аристократка! Никогда этому не бывать, никогда! Только попробуйте так поступить со мной... Вы еще сто раз пожалеете, что дерзнули даже помыслить об этом!

— Наглая тварь! — взревел маркиз, хлестнув ее плетью. За Анжелику опять вступился Кориано.

— Не трогайте ее, патрон! Вы можете попортить ей кожу! Вам незачем портить себе кровь. Посидит немного в карцере — и с нее враз слетит вся спесь.

Маркиз д’Эскренвиль был уже неспособен внять голосу рассудка, но помощник бесцеремонно его оттолкнул, и бесноватый, выронив на пол плеть, рухнул на диван. Кориано шагнул к Анжелике и схватил ее за руку. Она высвободилась и сухо заметила, что вполне может идти без поддержки. Она никогда не питала симпатии к этому молодчику с волосатыми лапами, покрытыми синей татуировкой, как у дикаря. Его внешность как нельзя лучше соответствовала его сущности — это был обычный гнусный пират с черной нашлепкой на глазу и в повязанной поверх сальных волос линялой красной косынке, из-под которой на его нечисто выбритые щеки ниспадали кокетливые завитки. Пожав плечами, он пошел впереди Анжелики, петляя по лабиринту коридоров и переходов старинного дома, напоминающего нечто среднее между крепостью и караван-сараем. Заставив ее спуститься по каменной лестнице, одноглазый остановился перед дверью, окованной железом на средневековый манер, вытащил из-за пояса связку ключей и с лязгом отодвинул дверные запоры.

— Входите. Молодая женщина в нерешительности остановилась на пороге темной камеры, в которую он ее приглашал. Кориано, посмеиваясь, втолкнул ее внутрь и закрыл дверь.

Теперь она осталась одна в темном карцере, куда свет проникал только через маленькое слуховое оконце, зарешеченное двумя толстыми железными прутьями. Здесь не было даже соломы — а лишь три вделанных в стену тяжелых цепи с браслетами на концах. «Меня этот скот по крайней мере не заковал, — подумала Анжелика. — Они боятся «попортить мне кожу».

Ее плечи горели в том месте, где по ним прошлась плеть д’Эскренвиля. Она легла на земляной пол карцера. Тут она может подумать если не в комфорте, то хотя бы в тишине. Глубокое, безмятежное спокойствие пришло к ней, когда Савари сказал ей про Али Мектуба. У него действительно есть племянник по имени Мухаммед Раки, и этот племянник говорил ему про европейца, который искал в Судане золото и по поручению которого он когда-то ездил в Марсель. Анжелика повторила про себя каждое слово этого рассказа, черпая в нем надежду. Нет, она не могла обмануться. Она правильно сделала, что, несмотря на самые жестокие злоключения, все-таки не оставила попыток добраться до Кандии, ибо тонкая нить не оборвалась и в конце ее пути по-прежнему сиял свет надежды. Однако не следует слишком обольщаться. Ее поиски еще долго не дадут ничего определенного. Когда и где сможет она встретиться с племянником Али Мектуба? Она не знала даже, каким образом сумеет возвратить себе свободу и не уготован ли ей самый страшный из всех уделов — удел узницы гарема. Несмотря на эти мысли, она все-таки заснула и, по всей видимости, спала довольно крепко, так как по пробуждении обнаружила подле себя медный поднос с аппетитно пахнущим турецким кофе, засахаренными фисташками и медовыми лепешками. В выборе этих угощений явно чувствовалась женская рука, и Анжелика поняла, кто о ней позаботился, когда увидела рядом с подносом свернутую трубкой циновку, принадлежавшую тихой и незаметной свободной рабыне Эллис.

Анжелика заканчивала свою трапезу, когда в коридоре подземной тюрьмы раздались голоса, затем заскрежетал отпираемый замок и кривой помощник д’Эскренвиля грубо втолкнул в камеру еще двух женщин. У одной из них лицо было закрыто покрывалом. Едва войдя, обе завизжали и, обращаясь к Кориано по-турецки, начали бурно выражать недовольство. Тюремщик ответил им потоком брани на том же языке, вновь запер дверь и, не переставая ругаться, удалился.

Женщины забились в угол карцера, бросая оттуда на Анжелику взгляды, полные страха, пока не разглядели, что перед ними тоже женщина. Поняв свою ошибку, они прыснули, как девчонки Глаза Анжелики уже привыкли к сумраку. Она рассмотрела, что женщина под покрывалом одета в пышные шальвары из черного шелка и короткую бархатную душегрейку. На ее густых черных волосах, подкрашенных басмой, красовалась круглая плоская шапочка из красного бархата, с которой ниспадало тонкое газовое покрывало, закрывающее лицо. Уразумев, что она находится в обществе женщины, она сняла свою вуаль, и на Анжелику взглянули газельи глаза, обрамленные на редкость длинными иссиня-черными ресницами. Женщина была бы очень красива, если бы не большой, несколько длинный нос. Она вытянула из-под одежды висящий на золотой шейной цепочке крестик и, поцеловав его, размашисто перекрестилась справа налево. Заметив впечатление, которое этот жест произвел на Анжелику, она села рядом с нею и, к великому ее удивлению, заговорила по-французски — тихо и с запинкой, но совершенно правильно. Она была армянка с Кавказа, из Грузии, и исповедовала православную веру, а французскому научилась у священника-иезуита, который преподавал этот язык ее братьям. О своей белокурой спутнице она сказала, что это девушка из Московии, захваченная турками под Киевом.

Анжелика спросила, как они очутились в руках д’Эскренвиля. Обе знали его недолго, так как их лишь недавно привезли в Кандию после долгого и мучительного пребывания в сирийском городе Бейруте, где они оказались, побывав до того в Эрзеруме и Константинополе.

Пленницы были очень рады, что их доставили сюда, ибо знали, что на этот раз с ними уже не будут обращаться как со скотом и выставлять голыми на городском базаре, а продадут с особого аукциона, проходящего за закрытыми дверями и предназначенного только для «ценного товара».

Слушая армянку, Анжелика смотрела на нее в недоумении. Эту самую Чемичкян работорговцы таскали с собой много месяцев, выставляли нагой на рынках Леванта, а между тем никто из них не снял с нее ни массивных золотых браслетов, украшающих ее запястья и даже щиколотки, ни тяжелого пояса из золотых цехинов, два или три раза обвитого вокруг ее талии. На ней было надето несколько фунтов золота. Сколько же его нужно в этих краях, чтобы выкупиться на волю?

Армянка расхохоталась. «Это зависит от обстоятельств», — сказала она. По ее словам, дело было не в том, чтобы иметь деньги, а в том, чтобы найти могущественного и влиятельного покровителя. Она была уверена, что обрести такого покровителя ей будет легче именно здесь, в городе, которым еще недавно владели христиане и который по-прежнему оставался домом для христианских корсаров и промежуточным портом для торговых флотов Запада. На улице она видела православных священников, и они ее обнадежили.

Славянка держалась более отчужденно, а может быть, просто была менее болтлива. Будущее было ей, казалось, безразлично, а пока что она, ни у кого не спросясь, расположилась на циновке Анжелики и, заняв большую ее часть, почти тут же заснула.

— Эта не будет опасной соперницей, — многозначительно подмигнув, заметила армянка. — Она красива, но сразу видно, что ей чего-то не хватает, чтобы привлекать мужчин. С другой стороны, я надеюсь, что ваше присутствие не помешает мне найти хорошего хозяина.

— А вы никогда не думали о том, чтобы убежать? — спросила Анжелика.

— Убежать? Куда? До Кавказа, где я жила, очень далеко. Путь туда лежит через всю огромную империю турок. Вот Кандия совсем еще недавно была христианской — и разве они не завоевали ее? На Кавказе у меня больше нет своего дома — там теперь турки! Они зарезали моего отца и старших братьев, а младших у меня на глазах оскопили, чтобы продать их как белых евнухов своему паше в Карее. Нет, самое лучшее для меня — найти себе могущественного хозяина, и чем могущественнее — тем лучше. Затем она начала расспрашивать Анжелику. Не с мальтийского ли невольничьего рынка прибыла она в Кандию? Когда она Произносила эти слова, в ее голосе слышалось глубокое почтение. — А что, это большая честь — быть захваченной в плен монахами мальтийского ордена? — с иронией осведомилась Анжелика.

— Они самые могучие христианские сеньоры Леванта, — скатала армянка, вращая подведенными глазами. — Даже турки их боятся и уважают, ибо мальтийские рыцари торгуют со всем светом и богатства их неисчислимы. Вы знаете, что им принадлежит здешний батистан? Мне говорили, что одна из их галер находится в порту и что уполномоченный ордена по работорговле придет на аукцион, с которого нас будут продавать. Ой, что за глупости я говорю — вы же француженка, а у вас во Франции наверняка есть свои собственные невольничьи рынки. Толкуют, что Франция очень могущественна. Расскажите мне про нее. Она такая же большая, как Мальта?

Анжелика возмутилась. Нет, во Франции нет невольничьих рынков. И Франция в десять тысяч раз больше Мальты. Армянка презрительно расхохоталась ей в лицо. Зачем француженка выдумывает небылицы, еще более неправдоподобные, чем арабские сказки? Ведь известно же, что в мире нет ни одной христианской страны крупнее, чем Мальта. Анжелика не стала ее разубеждать. Она сказала, что перспектива быть проданной в батистане благородных рыцарей все же не искупает в ее глазах потерю свободы и что она надеется убежать. Армянка покачала головой. Она не верила, что можно вырваться из когтей такого влиятельного торговца рабами, как французский пират. Она находилась в лапах у турок почти целый год и за это время НИ РАЗУ не слыхала об успешном побеге женщины.

Наиболее «преуспевших» беглянок находили заколотыми либо обглоданными собаками и кошками.

— Кошками?

— Некоторые мусульманские племена натаскивают кошек стеречь своих пленниц. А кошка свирепее и проворнее, чем собака.

— А я думала, что женщин охраняют евнухи. Разве это не так? Из ответа Анжелика узнала, что евнухи охраняют лишь тех счастливиц, которым удалось возвыситься до гарема, а прочих пленниц предоставляют караулить кошкам и свиньям. Иногда непокорных живыми бросают им на съедение. Мерзкие твари сначала вырывают им глаза и отгрызают груди.

Анжелика содрогнулась. Она не боялась смерти, но умереть гак!..

Между тем аппетит армянки нисколько не испортился. Принесенные Эллис сладости быстро подошли к концу, поделенные даже не на двоих, а на троих, поскольку славянка проснулась и одна съела большую их часть. Узницы почувствовали жажду, однако, несмотря на громкие призывы армянки, никто не принес им напиться. Ночная прохлада уняла жажду, и женщины спали почти хорошо. Но с приходом утра им еще сильнее захотелось пить, а между тем, сколько они ни кричали, никто не приходил.

Сквозь узкое оконце в их глубокий подвал врывалось жаркое дыхание дня. Пленниц мучили голод и жажда. Проникающий снаружи свет сделался красным, затем розовато-лиловым и, наконец, померк. Опять наступила ночь, еще более тягостная, чем предыдущая. У Анжелики болела спина. Плеть пирата рассекла ей кожу, и кровь приклеила одежду к телу.

Утром их разбудил восхитительный аромат. Его источник был где-то рядом.

— Это кавказский шашлык, — сказала армянка, и ноздри ее затрепетали. — Баранина, жаренная на вертеле.

В эту минуту из коридора, лаская слух, донесся стук металлических блюд.

— Поставьте их сюда, — раздался голос д’Эскренвиля. Лязгнула отодвигаемая задвижка, и в карцер тут же просочился луч света.

— Ну что, моя прелесть, недолгий пост и хорошо осведомленное общество заставили тебя взяться за ум? Ты будешь вести себя, как полагается благоразумной рабыне? Опусти голову и скажи: «Да, хозяин, я сделаю все, что вы захотите...»

От пирата несло вином и гашишем. Он был плохо выбрит. Увидев, что Анжелика молчит, он выругался и заявил, что его терпение подходит к концу.

— А между тем, не обломав эту дрянь, я не могу ввязаться в торги. Да она доведет меня до банкротства! А ну, упрямая ослица, повторяй за мной: «Да, хозяин...»

Анжелика стиснула зубы. Работорговец в ярости плюнул. Он вновь взмахнул плетью, но кривой помощник опять его удержал. Вняв здравому смыслу, маркиз постарался сдержать свой гнев.

— Если я еще не содрал кожу с твоей физиономии, то это только оттого, что не хочу получить за тебя меньшую цену...

Он повернулся к матросам, которые принесли блюда с едой.

— Отведите других невольниц в соседнюю камеру, чтобы они могли хорошо поесть и напиться, а эту упрямицу оставьте здесь.

К великому изумлению Анжелики, армянка и ее товарка, прожорливая московитка, отказались воспользоваться привилегией, которая не распространялась на третью невольницу. Среди пленников было принято всегда поддерживать друг друга. Их мучитель послал всех женщин к дьяволу, божась, что такое поганое отродье просто не имеет права на существование, и по его приказу матросы, громко грохоча посудой, унесли еду и питье.

Глава 16

День миновал, снова пришла ночь. Трех узниц все сильнее терзал голод. Анжелика не могла уснуть. Неужели ей придется вынести еще один столь же мучительный день, и все лишь ради того, чтобы послезавтра ее продали с аукциона, где они трое, по всей вероятности, должны стать главной приманкой? Савари обещал снасти ее от этой горькой участи. Однако несчастный нищий старик с своими невежественными друзьями-греками мало что мог сделать в этом страшном осином гнезде, где верхушка пиратской братии располагала всеми необходимыми средствами, чтобы беспрепятственно заниматься своим исконным и прибыльным промыслом — торговлей рабами.

В середине ночи она вдруг увидела в слуховом оконце пару светящихся глаз.

— Кошка! — взвизгнула Анжелика, которой то и дело вспоминались жуткие рассказы армянки.

Но то была всего-навсего масляная лампа с двумя фитилями. Кто-то вдруг заслонил ее неверный свет, и тихий голос позвал Анжелику по имени:

— Синьора Анжелика, идите сюда... я — Эллис... Анжелика, пошатываясь, приблизилась к окну, и прямо в руки ей упало что-то липкое и холодное. Она в ужасе уронила все на иол, не сразу взяв в толк, что это были три больших виноградных грозди.

— Старый лекарь велел передать... что бы ни случилось — не надо отчаиваться. Он придет сюда на рассвете, когда с большой мечети раздастся первый зов муэдзина.

— Спасибо, Эллис! Какая ты добрая!.. А что это там шумит? Это подземный вулкан?

— Нет! Это буря. Море сегодня очень злится. Здесь все слышно, потому что дом хозяина от него очень близко.

Она ушла бесшумно, как тень. Анжелика с жадностью набросилась на виноград, затем перестала есть, упрекнув себя за то, что не угостила остальных. Она отделила им их часть ягод и быстро съела свою. Теперь ей начало казаться, что ночь никогда не кончится. Немного утолив голод и жажду, она почувствовала, что ее клонит в сон, но не давала себе дремать, ожидая прихода Савари.

Ближе к рассвету свирепый грохот волн затих. Анжелика сидела, прислонившись к стене под самым окошком; в конце концов она заснула.

***

— Госпожа дю Плесси, вы напишете письмо?

Анжелика вскочила. Вглядевшись, она различила за окном старого аптекаря — тот пытался просунуть через решетку листок бумаги, чернильницу и перо.

— Но я ничего не вижу в этой темени. И здесь не на чем писать.

— Неважно. Приложите бумагу к стене или положите на пол. Анжелика прижала листок к шершавому, песчанику стены.

Савари протягивал ей чернильницу.

— Письмо... письмо кому? — спросила Анжелика, понемногу приходя в себя.

— Вашему мужу.

— Моему мужу?..

— Да... Я еще раз говорил с Али Мектубом, и он решил отправиться в Алжир, чтобы встретиться со своим племянником и расспросить его. Может статься, что тот приведет его прямо к вашему мужу. Было бы лучше, если бы Али Мектуб мог передать ему письмо, написанное вашим почерком, чтобы доказать, что его действительно послали вы.

Рука Анжелики задрожала над мятым листком бумаги.

Написать письмо мужу! Жоффрей переставал быть призраком и становился живым человеком. Мысль о том, что его руки, возможно, коснутся этого письма, что его глаза прочтут его, казалась ей безумной. «Да верила ли я когда-нибудь в его воскрешение из мертвых?» — спросила она себя.

— Что мне сказать ему в письме, мэтр Савари? Я не знаю... Что нужно писать?

— Неважно что — лишь бы он узнал ваш почерк.

Разрывая пером бумагу от охватившего ее волнения, Анжелика написала: «Вспомните меня, ту, которая была вашей женой. Я всегда вас любила. Анжелика».

— Должна ли я сообщить ему о том ужасном положении, в которое я попала, и пояснить, где я нахожусь?

— Али Мектуб все объяснит ему на словах.

— Вы и вправду думаете, что Али Мектубу удастся с ним встретиться?

— Во всяком случае, он использует для этого все средства.

— Как же вы сумели склонить его отправиться в путь ради нас? Ради нищих рабов, не имеющих денег?

— Видите ли, мусульмане не всегда руководствуются корыстью, — сказал Савари. — Прежде всего они следуют двум или трем великим исламским принципам, и, когда они слышат веление духа, удерживать их бесполезно. Торговец Али Мектуб счел, что история с вами и вашим мужем — это знамение, ниспосланное Аллахом. Вас обоих ведет неодолимое Господне предначертание. Ваши поиски — дело святое, и Али Мектуб решил, что должен пуститься в путь, иначе Аллах его покарает. Он отправится в это путешествие с таким благоговением, будто едет в Мекку, отправится за свой счет, и это он ссудил мне те сто ливров, которые я обещал господину Роша за его услуги. И я убежден, что он все сделает так, как сказал...

— А может быть, это действительно знамение, знак того, что Господь сжалился надо мной? Но путешествие Али Мектуба будет долгим... Что станется со мной до тех пор? Вы знаете, что они собираются продать меня через два дня?

— Знаю, — озабоченно сказал Савари, — но не теряйте надежды. Быть может, мне достанет времени, чтобы подготовить вам побег. Однако, если вам удастся выиграть несколько дней, прежде чем вас выставят на аукционе, это увеличит шансы на успех.

— Я думала над этим и расспрашивала моих сокамерниц. Оказывается, пленницы иногда калечат или уродуют себя, чтобы избежать продажи. Мне не хватает на это мужества, но я подумала, что, если бы я отрезала себе волосы под корень, это бы сильно помешало моим тюремщикам. Они возлагают большие надежды на светлый цвет моих волос, потому что мужчинам Востока нравятся блондинки. Остриженная наголо, я упаду в цене. Они не решатся продавать меня в таком виде, и им ничего не останется, как ждать, пока мои волосы опять отрастут.

— Мысль неплохая, но я боюсь, что тем самым вы возбудите ярость этого мерзавца и он может жестоко вас наказать.

— Не бойтесь за меня — я уже начинаю приспосабливаться. Мне понадобится только пара ножниц.

— Я попробую вам их передать. Не знаю, смогу ли прийти сюда сам — за мной следят, — но я непременно найду, кому это поручить. Не падайте духом. Иншалла!

Наступило утро третьего дня заключения. Анжелика приготовилась к тому, что теперь маркиз-работорговец прибегнет к еще более суровым мерам. Она чувствовала, что у нее начинается легкая лихорадка. Голова кружилась, ноги были как ватные. Когда в коридоре послышались шаги, ее пробрала болезненная Дрожь.

Появившийся на пороге Кориано молча вывел ее из карцера и отвел в гостиную, где с выражением сосредоточенной ярости на лице шагал из угла в угол маркиз д’Эскренвиль. Он бросил на Анжелику взгляд, полный ненависти, затем, сунув руку под полу своего камзола, вытащил оттуда пару длинных ножниц.

— Мы нашли это у мальчишки-грека, который пытался прошмыгнуть к окошку карцера. Ведь эти ножницы предназначались тебе, не так ли? Что ты собиралась ими делать?

Анжелика ничего не ответила и с презрением посмотрела в другую сторону. Значит, ее уловка не удалась.

— Она наверняка что-то задумала, — сказал Кориано. — Вы же знаете, что они способны иной раз измыслить, лишь бы увильнуть от торгов!.. Помните ту сицилийку, которая сама себя облила купоросом?.. А ту, которая бросилась вниз с городской стены? Чистый убыток.

— Не говори о несчастьях, а то их накличешь! — ответил д’Эскренвиль.

Он снова начал ходить взад и вперед по комнате, затем подошел к Анжелике, и, схватив ее за волосы, заглянул ей в лицо.

— Так ты решила, что не дашь себя продать, да? Что ты сделаешь все что угодно, чтобы избежать этого? Ты станешь кричать? Выть? Вырываться?.. И понадобится десять мужчин, чтобы тебя раздеть?

Он отпустил ее и снова принялся мерить шагами гостиную.

— Представляю, какой разразится скандал. Хозяевам батистана, мальтийским рыцарям, такие фортели не по нраву и любителям покорных женщин — тоже.

— А может, напоить ее дурманящим зельем?

— Ты же знаешь, что покупателям такие женщины не нравятся. У них вид тупой и вялый. Это не побуждает к покупке. А между тем мне так необходимы эти двенадцать тысяч пиастров!

Он остановился перед Анжеликой.

— Если ты будешь покорной, я получу их наверняка... Но ты до самой последней секунды собираешься подстраивать нам подвох за подвохом. Говорю тебе, Кориано, скорее я сам заплачу деньги, чтобы кто-нибудь избавил меня от этой дряни.

Одноглазый возмущенно хрюкнул:

— Надо ее обломать!

— Как? Мы уже все испробовали.

— Нет, не все.

Единственный глаз помощника загорелся.

— Она еще не видела ту темницу, что под городской стеной. Прогуляется туда — поймет, что ее ожидает, если она помешает нам выгодно ее продать. — Его беззубый рот ощерился в мерзкой ухмылке. Д’Эскренвиль ответил понимающим взглядом.

— Хорошая мысль, Кориано. Можно попробовать и это, Он приблизился к своей пленнице.

— Хочешь знать, какую смерть я тебе приготовил на тот случай, если ты помешаешь нам выгодно тебя продать? Хочешь знать, какая смерть тебя ждет, если мне не дадут за тебя двенадцать тысяч пиастров?.. Если ты будешь вести себя так, чтобы оттолкнуть покупателей?..

Держа ее за волосы, он склонил к ней свое искаженное лицо, обдав ее сладковатым запахом гашиша.

— И не надейся, что я тебя пожалею... Если за тебя будут давать меньше двенадцати тысяч пиастров, я сниму тебя с торгов, и тогда ты умрешь. Хочешь узнать как?

***

За Анжеликой захлопнулась дверь новой камеры. Как и первая, она была темная и сырая, но в ней не было ничего необычного. Анжелика долго стояла, потом села на топчан в углу. Она не хотела показывать д’Эскренвилю, что ее гложет страх, но ей было страшно, нестерпимо страшно! Когда он закрывал дверь темницы, она готова была броситься к его ногам, молить о пощаде, обещать, что сделает все, что он захочет... Но, в последний раз вспыхнувшая в душе гордость удержала ее.

— Мне страшно, — сказала она вслух. — Господи, как мне страшно!

Он мучил ее уже столько дней, и она больше не могла владеть собой так, как прежде. Здесь было как в могиле. Анжелика закрыла лицо ладонями и начала ждать.

Ее ухо уловило глухой стук, как будто невдалеке от нее что-то шлепнулось на землю, затем вновь наступила тишина.

Но теперь она уже была в камере не одна. Рядом рыскало какое-то неведомое существо, и Анжелика чувствовала на себе его взгляд. Она медленно, очень медленно отняла пальцы от глаз и едва не закричала от ужаса. С середины камеры на нее смотрела огромная кошка. Ее фосфоресцирующие глаза мерцали в полумраке. Анжелика сидела неподвижно, чувствуя, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Через решетку оконца проскользнула еще одна кошка и тоже прыгнула вниз. За ней последовала третья... четвертая, пятая. Теперь Анжелику со всех сторон окружали ползущие к ней кошки. В темноте карцера она различала только их горящие глаза, следящие за ней зорко и неотрывно. Одна из них подобралась ближе и напружинилась, готовясь прыгнуть. Анжелике показалось, что кошка метит ей в глаза. Она попыталась пинком отбросить ее. Животное ответило злобным мяуканьем, которое тут же, словно бесовский хор, подхватили остальные.

Анжелика вскочила на ноги и бросилась к двери. На ее плечи навалилась тяжесть кошачьих тел, острые когти вонзались в ее плоть, впивались в одежду.

Прикрывая скрещенными руками глаза, она завопила как помешанная:

— Нет! Нет!.. Не надо!.. Помогите! Помогите!

Дверь распахнулась, и ворвавшийся в камеру Кориано принялся изо всех сил колотить котов плетью, пинать сапогами и осыпать проклятьями. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем он разогнал изголодавшееся зверье. Он вытащил наружу Анжелику, трепещущую, вопящую, не помнящую себя, скорчившуюся от дикого ужаса.

Д’Эскренвиль смотрел на нее, теперь уже наконец-то сломленную. Сейчас это была всего-навсего еще одна покорная женщина. Ее чувствительные нервы не выдержали пытки, и женская слабость взяла верх над неукротимой волей. Она была всего-навсего женщина и ничего больше, такая же, как и все остальные.

Губы пирата искривила гримаса. Это была самая сладкая его победа... и самая горькая. Внезапно ему захотелось закричать, словно от боли, и он сжал зубы.

— Ты уразумела? Будешь покорной?

Она, всхлипывая, повторяла:

— Нет, не надо! Не отдавайте меня кошкам, не отдавайте... Он приподнял ее голову.

— Ты будешь покорной? Дашь отвести тебя в батистан?

— Да, да.

— Ты дашь нам выставить тебя, перед покупателями, раздеть догола?

— Да, да... ВСЕ... Все, что вы захотите... Только не кошки... Двое бандитов переглянулись.

— Похоже, что мы выиграли, патрон, — сказал Кориано. Он, в свою очередь, тоже склонился над съежившейся на полу, сотрясаемой мучительными рыданиями Анжеликой и показал пальцем на ее исполосованное плечо.

— Я вошел, как только она начала звать на помощь, но они таки успели здорово ее изодрать, Главный банщик батистана и аукционный оценщик Эриван будут ругать нас на все корки.

Маркиз д’Эскренвиль вытер свой покрытый липким потом лоб.

— Тут мы еще дешево отделались. Это счастье, что она не дала им выцарапать ей глаза.

— Сущая правда! Я таких упорных еще не встречал. О, мадонна! Теперь я всю жизнь, куда бы меня ни забросило, буду рассказывать истории о француженке с зелеными глазами.

Глава 17

После этой страшной сцены Анжелика жила, погруженная в тупую, безнадежную покорность, не стремясь привести в порядок свои мысли и не делая попыток к бунту.

Видя, что француженка, еще недавно такая гордячка, лежит, не вставая, с отрешенным невидящим взглядом, две ее сокамерницы многозначительно переглянулись. Да, французский пират знает, КАК смирять самых строптивых. Он человек большого опыта. Обе женщины испытывали к нему почтение и почти гордились тем, что оказались в его власти.

На следующий день в камеру вошел один из мавританских стражников с «Гермеса». За ним следовали два необыкновенно толстых негра. Собственно, Анжелике только вначале показалось, что это мужчины, потому что они были одеты по-мужски, включая громадные турецкие тюрбаны и сабли у поясов. Однако, всмотревшись в них внимательнее, она увидела, что это пожилые женщины... поскольку под их короткими вышитыми бархатными безрукавками угадывались отвислые груди, а лица с многочисленными подбородками и складками жира были совершенно безволосы. Старшая из двух встала перед Анжеликой и фальцетом сказала:

— Хаммам!

Француженка вопросительно посмотрела на армянку.

— Хаммам? По-персидски это, кажется, означает — баня?

— Шош якши[35], — подтвердила старуха с сияющей улыбкой. Затем она направила свой оранжевый от хны указательный палец в сторону московитки и сказала уже по-русски: «Баня». Напоследок она ткнула тем же пальцем в свою собственную грудь и провозгласила:

— Хаммамчи!

— Это значит — главный банщик, — в радостном волнении перевела госпожа Чемичкян.

Она объяснила, что эти двое — евнухи, которые пришли за ними, чтобы отвести их в турецкую баню, выщипать им на теле волосы, быть их стражей и, главное, — чтобы их ОДЕТЬ. Славянка, словно пробудившись ото сна, защебетала, обращаясь к отвратительным скопцам с величайшей приветливостью. И она и ее товарка явно были в восторге.

— Они говорят, что мы можем выбрать на базаре самые дорогие одежды и драгоценности тоже. Но сначала вы должны согласиться закрыть свое лицо и фигуру. Евнух сказал, что вам неприлично быть одетой по-мужски и что ему за вас стыдно.

Женщин отвели из подземелья в дом, где для них было приготовлено угощение — пирожки с мясом и соки из апельсинов и лимонов. Евнухи не сводили с них глаз. Анжелику передернуло, когда старый евнух положил ей на плечо руку с оранжевыми ногтями и отвел в сторону ее волосы, чтобы осмотреть ее спину. В это время явился маркиз д’Эскренвиль.

Евнух с негодованием сказал ему что-то по-турецки. Армянка зашептала на ухо Анжелике:

— Он говорит: «Вы что, с ума сошли — бить такую красавицу перед торгами?» Он не ручается, что сумеет убрать эти отметины к вечеру.

Д’Эскренвиль — также по-турецки — ответил какой-то грубостью. Евнух поджал губы с видом глубоко оскорбленной матери семейства и замолчал. Глаза корсара были налиты кровью, губы кривились, будто у него была горечь во рту. Его блуждающий взгляд ни разу не остановился на Анжелике. Вскоре он повернулся и, стуча сапогами, ушел. Слуги принесли женщинам одежду для выхода в город. Анжелике пришлось надеть широкую черную чадру с затянутой белой вуалеткой прорезью для глаз.

На улице их ждали несколько ослов, которых держали на поводах оборванные мальчишки. Армянка заметила, что если их повезут на ослах, а не поведут пешком, то это свидетельствует об их высокой рыночной стоимости. Затем она и ее приятельница-славянка заговорили по-турецки с пожилым евнухом, и не понимающая этого языка Анжелика оказалась в стороне от общей беседы.

Старик евнух, как вскоре выяснилось, был человеком весьма любезным и болтливым. Первым делом он купил несколько кусочков мелко подрагивающего красно-зеленого желе и предложил его троим женщинам, пояснив, что оно приготовлено из малины и мяты и что перед баней не следует есть его слишком много. Анжелике этот изготовленный на основе морских водорослей сладкий студень показался безвкусным и противным. Но когда она пожелала отдать его мальчику, который вел на поводу ее ослика, негр вырвал сладость у него из рук и своим бичом из бычьих жил хлестнул мальчугана по голым икрам.

После долгих дней заключения Анжелика наконец вдыхала свежий воздух, и к ней понемногу возвращались силы. Буря утихла. Море, временами проглядывающее где-то на противоположном конце очередной боковой улочки, еще оставалось фиолетовым, с белыми пятнами пены НУ волнах, но небо сделалось голубым и безоблачным, а жара — не такой удушающей. Маленький кортеж еле-еле продвигался сквозь шумную толпу, уже запрудившую улицы города, несмотря на ранний утренний час. Как и в порту, в теснинах этих переулков, зажатых между глухими стенами греческих домов или выпяченными балконами венецианских палаццо, можно было встретить бок о бок представителей всех рас и народов Средиземноморья. Горцы-греки, крестьяне окрестных деревень, легко распознаваемые в толпе по их коротким белым юбочкам и голым коленям, шагали рядом с арабскими купцами в темных или ярко расшитых джеллабах. Турки, попадавшиеся на пути довольно редко, выделялись своими огромными шарообразными тюрбанами из белой кисеи или переливающегося атласа с аграфами из драгоценных камней, своими просторными шароварами и яркими кушаками, обернутыми вокруг талии бессчетное число раз.. Оливково-смуглые мальтийцы протискивались мимо сардинцев и итальянцев в традиционных народных костюмах. Большей частью это были мелкие торговцы, плавающие на своих лодках вдоль берегов. Они не попали в лапы корсаров, что давало им право вести здесь переговоры о продаже своего груза, как это мог бы сделать и Мелькиор Панассав, если бы ему улыбнулась удача. На городских улицах можно было увидеть немало европейских камзолов и широкополых шляп с перьями, сапог с отворотами и даже туфель на высоких каблуках. Камзолы разной степени потертости и жабо разной степени помятости принадлежали забытым на этом далеком острове чиновникам дипломатических ведомств, а бархатные одежды, страусовые плюмажи и обувь из тонкой кожи — банкирам, прибывшим из Италии, или преуспевающим купцам.

Через каждые сто шагов можно было встретить бородатого, одетого в черную рясу православного священника с висящим на груди массивным крестом из украшенного резьбой дерева, серебра или золота. Армянка просила у каждого из них благословения, и святые отцы давали его, рассеянно чертя в воздухе крест.

В квартале, где размещались портняжные мастерские, старший евнух с увлечением занялся покупками и приобрел множество рулонов тонких тканей различных цветов и женские украшения. Под конец он предложил ехать назад не по городу, а через порт.

Маленький караван двинулся в обратный путь, проезжая через многочисленные базарные ряды. Одни из них располагались прямо под голубым, дышащим зноем небом, под сводами других царил сумрак, как, например, в ряду, где торговали медной посудой и где ремесленники пятидесяти мастерских с оглушительным грохотом работали по меди. Толпа становилась все гуще. Тут и там сквозь нее пробирались торгующие вразнос, умудряясь при этом нисколько не накренить свои громадные деревянные подносы, покоящиеся частью на их тюрбанах, частью — на укрепленных на плече у каждого разносчика одноногих табуретах. На этих подносах можно было найти что угодно: фрукты, орехи, сладости и даже серебряные кувшины с кофе, рядом с которыми были поставлены пара маленьких чашек и неизменный стеклянный сосуд со столь ценимой на Востоке водой.

У самых копыт ослов дрались с собаками голые или слегка прикрытые пестрым тряпьем ребятишки всех цветов и оттенков, И дети, и собаки были худы, между тем как столь же разноцветные коты и кошки отличались отменной упитанностью. Анжелика с ужасом смотрела на пушистых зверьков, сидящих с непроницаемым видом под навесом каждой лавки, под каждым карнизом, в тени всех колонн и балконов. На небольшой площади мяукающая стая окружила человека в высоком красном колпаке, держащего на обоих плечах шампуры с нанизанными на них кусками сырого мяса. Это был продавец бараньей печенки, на которого городские власти возложили обязанность оделять лакомствами самых любимых домашних животных оттоманской цивилизации.

Затем вереница осликов вышла на пристань, вымощенную толстыми плитами из черного камня и сплошь усеянную грудами плодов: фиников, дынь, арбузов, апельсинов, лимонов и инжира. Показалось море и на нем — лес из корабельных мачт, рей, парусов и такелажа. На палубе галиота, на мачте которого развевался флаг Туниса, стоял некто, одетый в перепачканные смолой короткие штаны, косматый, бородатый, очень похожий на сказочного великана-людоеда, и издавал могучий, достойный самого Нептуна рев. Евнухи остановили ослов, чтобы насладиться занимательным зрелищем, и обменялись с пленницами замечаниями по1 поводу происходящего. Чемичкян любезно перевела Анжелике их содержание. Она сообщила, что перед ними — ренегат-датчанин Эрик Янсен, который двадцать лет назад перешел на сторону берберийцев и научил их строить суда западного образца с выпуклым килем.

Прошлой ночью его корабль, направлявшийся в Албанию, попал в бурю, и, дабы избежать крушения своего перегруженного судна, ему не оставалось ничего иного, как выбросить за борт часть груза — почти сотню рабов. Старый викинг с разлетающейся на ветру белокурой бородой под красным мусульманским тюрбаном рвал и метал, наблюдая за распродажей другой части своего товара — рабов, «подпорченных» за время ужасной ночи, проведенной ими в трюме полузатонувшего корабля. Раненых мужчин, полумертвых от страха женщин и детей — всех их он сбывал по дешевке прямо на пристани, оставляя у себя только самые интересные трофеи своих последних набегов. Все эти коммерческие неприятности привели его в скверное расположение духа, и подзадориваемые его львиным рыком стражники вовсю щелкали бичами.

Чтобы продаваемых хорошо было видно публике, жалкую стайку расставили на штабелях мачт и бочках. Арабы в белых бурнусах из экипажа берберийского капитана надсаживались до хрипоты, расхваливая предлагаемый товар. Приценивающиеся покупатели имели право трогать, щупать и раздевать продаваемых женщин. Те стояли у кромки набережной, нагие, дрожащие, выставленные на всеобщее обозрение. Иные пытались прикрыться своими длинными волосами, но звонкий удар плети надсмотрщика тут же пресекал подобное проявление стыдливости! Эти женщины были всего-навсего скот, который требовалось продать. Их заставляли открывать рты, чтобы посмотреть, не слишком ли мало у них зубов.

Анжелику обжег нестерпимый стыд.

«Не может быть, чтобы и меня тоже... — подумала она. — Чтобы и меня... нет, нет, только не это». И она огляделась вокруг в поисках невероятного, немыслимого — помощи. Вдруг она заметила старого продавца апельсинов, пристально смотрящего на нее, прикрывая лицо рукавом джеллабы. Он едва заметно кивнул ей и скрылся в толпе.

Невдалеке черный торговец старался оторвать отупелую от горя женщину с безумными глазами от троих голеньких отчаянно кричащих ребятишек.

— Вот так у моей матери отнимали моих братьев, — с грустью сказала армянка.

Она прислушалась к репликам торговца и пояснила:

— Эта женщина куплена для гарема одного египтянина, который живет очень далеко, в самом сердце пустыни. Торговец не хочет возиться с такими маленькими детьми — они все равно умрут по дороге.

Анжелика ничего не ответила. Ее объяло странное безучастие.

— Их купят за несколько пиастров, — продолжала между тем армянка, — или просто пустят бродить но Кандии вместе с псами и кошками. Будь проклят... будь проклят тот день, когда они появились на свет! — Молодая уроженка Востока раздумчиво покачала головой: — Наша судьба счастливая. Мы-то хоть не голодаем.

Затем она веселым тоном попросила евнухов отвести их полюбоваться двумя мальтийскими галерами, чьи красные с белым крестом флаги трепетали на морском ветру.

Здесь продажа была уже почти закончена. «Ратные служители» — так назывались солдаты Мальтийского ордена — с алебардами в руках поддерживали спокойствие и порядок вокруг шеренг пленников, которых уводили к себе их новые хозяева. Обутые в сапоги, в шлемах на головах, эти воины отличались от обычных наемных солдат своими черными рясами с изображением белого восьмиконечного креста.

Православная армянка восторженно глядела на этих представителей самого большого флота христианского мира, и старику евнуху пришлось накричать на нее, чтобы, наконец, оторвать девушку от любования ими. Конечно, он вовсе не желал лишать пленниц, которых завтра увезут в дальние гаремы, этой последней возможности поглазеть на «томаша» — то есть зрелище оживленной улицы, столь милое сердцу всякого жителя Востока, что в нем не следует отказывать даже преступнику, приговоренному к смерти. Однако надо было спешить. Приближался час торгов.

— Хаммам! Хаммам! — повторял он, торопя своих подопечных.

Возле турецких бань Анжелика снова увидела того же нищего торговца-разносчика с корзиной апельсинов. Споткнувшись, он свалился прямо под копыта ее ослика, и Анжелика узнала в нем Савари.

— Сегодня вечером, — прошептал он, — когда вы выйдете из батистана, будьте готовы. Сигналом для вас послужит голубая ракета. Мой сын Вассос проводит вас, а если он не сможет к вам приблизиться, сделайте все, чтобы добраться до Башни Крестоносцев, что стоит над портом.

— Это невозможно. Как я смогу убежать от моих стражей?

— Думаю, что в это время вашим стражам — кто бы они ни были — будет не до вас, — хохотнул Савари, по-бесовски сверкнув глазами за стеклами очков. — Будьте готовы!

Глава 18

Солнце уже заходило, когда паланкины с задернутыми занавесками, которые несли на плечах носильщики-рабы, доставили трех женщин к кандийскому батистану.

Он располагался на возвышенности и представлял из себя большое четырехугольное, построенное в византийском стиле здание с высокими ажурными воротами. На подступах к батистану толпа сделалась еще плотнее, и пленницам под присмотром евнухов пришлось некоторое время топтаться у входа, где группа людей сгрудилась у некоего подобия классной доски из черного неполированного мрамора. Смуглый носатый человек, облаченный в широкое узорчатое восточное одеяние, но без тюрбана на голове, старательно писал па доске по-итальянски и по-турецки. Анжелика в достаточной мере знала итальянский, чтобы разобрать написанное. Смысл его сводился к следующему:

Греки-схизматики — 50 золотых экю Русские большой силы — 100 экю Мавры и турки — 75 экю

Французы разные, несортированные — 30 экю Курсы обмена

1 француз — 3 маврам в Марселе

1 англичанин = 6 маврам в Тане

1 испанец = 7 маврам в Монте-Кристи (Агадир)

1 голландец = 10 маврам в Ливорно или Генуе

Толчок одного из евнухов заставил Анжелику продолжить путь, и маленькая группа вошла в просторный, походящий на сад двор, вымощенный драгоценными, очень древними плитками, из синего фаянса. Плиточный настил перемежался густыми насаждениями из роз, олеандров и апельсиновых деревьев. В центре двора-сада журчали струи великолепного фонтана работы венецианских мастеров. Городские шумы не проникали сквозь толстые стены этого роскошного караван-сарая, где и прибывающие и уходящие, сколь бы ни были они обременены заботами, имели величаво-торжественный вид, приличествующий тем, кто вершит высшую коммерцию. Ибо тут был батистан, а не базар. Точеные колонны, покрытые старинными византийскими росписями, выполненными с ювелирной тонкостью книжных миниатюр, поддерживали крышу окружающей сад галереи, куда выходили двери залов, в которых проходили торги.

Пройдя через весь двор-сад, хаммамчи оставил своих подопечных рядом с галереей и пошел справиться, какой им отвели зал.

Анжелика задыхалась под закутывающими ее многочисленными покрывалами. Ее все больше охватывало ощущение, что она оказалась в кошмарном сне. Безжалостный механизм, в который она попала, принес ее на порог рынка, где товаром была человеческая плоть и где вскоре мужчины всех рас будут с горящими похотью глазами оспаривать друг у друга право назвать ее своей собственностью. Чтобы глотнуть свежего воздуха, она откинула покрывало, закрывавшее ее лицо. Молодой евнух в негодовании приказал ей вновь прикрыться, но Анжелика его не слушала. Она со страхом и тоской провожала взглядом входивших в батистан покупателей: турок, арабов и европейцев, — которые, учтиво раскланиваясь, шествовали по саду и вступали под своды колоннады.

Внезапно она увидела проходящего через ворота Роша, того самого господина, что исполнял в Кандии обязанности французского консула. Он был по своему обыкновению украшен восьмидневной щетиной и держал под мышкой связку каких-то бумаг.

Неожиданно для своих стражей пленница сорвалась с места и стремглав пробежала сквозь сад.

— Господин Роша, я прошу вас немедля меня выслушать, — проговорила она, задыхаясь. — Ваш гнусный знакомец Эскренвиль решил меня продать. Постарайтесь мне помочь, и я сумею отблагодарить вас. Во Франции у меня есть немалое состояние, и кроме того, вспомните — ведь я не обманула вас, пообещав те сто ливров. Я знаю, что вы сами не можете вступить в торги, но не могли бы вы рассказать обо мне покупателям-христианам, например мальтийским рыцарям, которые обладают здесь таким большим влиянием, и внушить им участие к моему бедственному положению? Я дрожу при одной мысли о том, что меня купит мусульманин и увезет в свой гарем. Дайте знать рыцарям Ордена, что я готова заплатить им за себя любой выкуп, если они выиграют торги и вырвут меня из когтей этих неверных. Неужто они не сжалятся над пленной христианкой?

В начале этого монолога королевский представитель всем своим видом выражал крайнюю досаду и желание поскорее удалиться, однако по мере того, как Анжелика говорила, лицо его все больше светлело.

— Но это же прекрасная мысль, — заметил он, скребя ногтями шею, — и притом вполне осуществимая. Сегодня вечером здесь как раз находится верховный уполномоченный Мальтийского ордена по делам работорговли дон Хосе де Альмада из Кастилии и с ним еще один высокопоставленный рыцарь — судья Ордена Шарль де Ла Марш, наш соотечественник из провинции Овернь. Я постараюсь побудить их принять в вас участие. Не вижу никаких причин, по которым они могли бы отказаться.

— Однако не покажется ли странным, если монахи вдруг купят женщину?

Роша возвел глаза к небу.

— Мое бедное дитя, сразу видно, что вы никогда не жили в здешних краях. Орден уже давным-давно покупает и перепродает женщин точно так же, как и прочих рабов. И никто их за это не порицает. Ведь тут Восток, и к тому же не надо забывать, что славные рыцари дают обет безбрачия, но не целомудрия. Во всяком случае, их интересуют не любовные забавы, а деньги. Орден нуждается в звонкой монете, чтобы поддерживать мощь своего военного флота. А я могу поручиться перед ними за ваше положение, титул и за то, что вы богаты. Кроме того, мальтийские рыцари всегда рады случаю заслужить расположение короля Франции, а вы, как я слышал, находитесь в большой милости при дворе его величества Людовика XIV. Все это убедит рыцарей Ордена оказать вам помощь.

— О, спасибо вам, господин Роша... Вы мой спаситель! Она забыла о том, что Роша жалок, безволен и плохо выбрит...

Ведь он готов что-то для нее сделать. И она порывисто схватила и сжала его руки. Растроганный и смущенный, он сказал:

— Не благодарите меня. Я счастлив, если могу быть вам полезным... Я страдал, думая о вас, но ВЫ ЖЕ ПОНИМАЕТЕ — я ничего не мог для вас сделать. Но теперь все образуется — будьте покойны.

Между тем подошедший к ним молоденький евнух уже давно вопил, как оглашенный. В конце концов, он схватил Анжелику за руку, дабы положить конец этой возмутительной беседе.

Роша быстро удалился.

Прикосновение к ее руке черных пальцев евнуха привело Анжелику в ярость, и, повернувшись, она отхлестала его по рыхлым щекам. Он выхватил из ножен саблю и застыл в нерешительности, не зная, каким образом можно ее применить против ценного товара, который ему строго-настрого наказали охранять. То был молодой евнух, присматривавший ранее за небольшим провинциальным гаремом, где все женщины были кротки и ленивы. Его еще не научили, как вести себя со строптивыми чужеземками. Толстые губы евнуха искривились, как будто он готов был расплакаться.

Узнав о случившемся, хаммамчи воздел руки к небесам. Сейчас он хотел только одного — поскорее снять с себя ответственность за невольниц. К счастью для него, в это время в батистан прибыл маркиз д’Эскренвиль. Двое евнухов подробно поведали ему о своих трудностях. Пират злобно взглянул на закутанную в покрывала женщину, в которой с немалым трудом узнавал того юного дворянина, что был с ним в плавании. Мягкие складки шелка и кисеи подчеркивали женственность Анжелики. Да, древние, которые вместо того, чтобы затягивать своих женщин в корсеты, драпировали их мягкими тканями, понимали, что ниспадающие складки материи могут как нельзя лучше обрисовать красивое и желанное женское тело.

Эскренвиль скрипнул зубами. Его пальцы так сильно стиснули предплечье Анжелики, что она побледнела от боли.

— Ты что же, потаскуха, забыла? Забыла, что я тебе обещал, если ты не будешь вести себя смирно? Сегодня же вечером тобой займутся евнухи или кошки. Слышишь — кошки...

Его искаженные черты выражали невероятную жестокость. Анжелике подумалось, что он похож на демона.

Маркиз овладел собой, так как по аллее сада к ним направлялся один из приглашенных на торги — пузатый венецианский банкир, разряженный в перья, кружева и сверкающее золотое шитье.

— Господин маркиз д’Эскренвиль, — воскликнул вновь прибывший с заметным итальянским акцентом, — я счастлив вас видеть. Как вы поживаете?

— Плохо, — отвечал пират-дворянин, вытирая покрытый испариной лоб. — У меня мигрень. Голова прямо раскалывается. И моя мигрень не пройдет, покуда я не продам вот эту девку.

— Она красива?

— Судите сами.

Жестом барышника, показывающего стати лошади, он откинул покрывало с лица Анжелики. Венецианец присвистнул:

— Фью-у! Везет же вам, господин д’Эскренвиль. За эту женщину вы получите немало золота.

— Я на это и рассчитываю. Я не отдам ее меньше чем за двенадцать тысяч пиастров.

На обрамленной толстыми трясущимися брылями физиономии банкира отразилось разочарование. По-видимому, он подумал, что приобрести эту прекрасную невольницу будет ему не по карману.

— Двенадцать тысяч пиастров... Что ж, она их, конечно, стоит, однако как же вы ненасытны!

— Есть ценители, которые не колеблясь заплатят мне эту сумму. Я ожидаю прибытия черкесского князя Риома Мирзы, друга турецкого султана, который поручил князю раздобыть для своего гарема какую-нибудь редкую жемчужину. На торгах также будет великий евнух паши Сулеймана-аги Шамиль-бей, который не смотрит на цену, когда речь идет о наслаждениях его господина...

Венецианец испустил глубокий вздох.

— Нам трудно состязаться с баснословными богатствами этих магометан. И все же я приду на эти торги. Если я не ошибаюсь, нам предстоит весьма увлекательное зрелище. Удачи вам, дорогой друг!

***

Аукционный зал напоминал огромную гостиную. Его пол покрывали дорогие ковры, а вдоль стен стояли низкие восточные диваны. В глубине зала возвышался помост, к нему вела лестница из нескольких ступеней. Бесчисленные хрустальные подвески свисающих с потолка роскошных венецианских люстр искрились, отражая огонь свечей, которые кончали зажигать лакеи-мальтийцы.

Зал уже был наполовину полон, и толпа все прибывала. Длинноусые служители-турки в остроконечных, расшитых золотом или серебром шапках проворно расставляли на низеньких медных и серебряных столиках маленькие чашечки кофе и тарелки со сладостями. Перед желающими ставили кальяны, и к гулу голосов примешивалось негромкое бульканье воды.

Большинство собравшихся были в восточных одеждах, однако с этими длинными облачениями соседствовали испачканные смолой короткие штаны и вышитые кафтаны десятка пиратов-европейцев. Кое-кто из них, подобно маркизу д’Эскренвилю, дал себе труд натянуть не очень поношенный камзол или другое европейское одеяние и покрыть голову шляпой с еще не утратившим пышности плюмажем, но ни один не расстался со своими воинственными украшениями — многочисленными пистолетами и абордажными саблями. Из-под усов корсаров, соперничая с турецкими кальянами, торчали голландские трубки с маленькими чашечками и длинными мундштуками.

В сопровождении своих трех телохранителей-тунисцев в зал вошел ренегат-датчанин Эрик Янсен и, с надменным видом уселся на диван рядом со старым торговцем из Судана. Черный негоциант в варварском африканском одеянии был важной персоной — он представлял на торгах работорговцев с Нила, в обязанности которых входили пополнение гаремов в Аравии и Эфиопии и доставка новых наложниц всем султанам и царькам внутренних областей Африки. Его виднеющиеся из-под расшитой жемчугом ермолки седые курчавые волосы резко контрастировали с черной кожей лица, которая на скулах и переносице имела несколько желтоватый оттенок.

Три закутанных в покрывала женщины прошли под охраной евнухов в глубину зала. Им приказали подняться по ступенькам на помост, затем подтолкнули к задней стене. Здесь имелась наполовину скрывающая их от покупателей занавеска, а на полу лежали подушки для сидения.

Сопровождаемый маркизом д’Эскренвилем, к невольницам подошел тот самый армянин, который только что писал на доске у входа в батистан биржевые цены на рабов. Это был Эриван, аукционный оценщик и распорядитель. Он был облачен в просторное одеяние коричневого цвета, а его лицо обрамляли тщательно завитая и расчесанная ассирийская борода и такая же завитая и надушенная шевелюра. Чувствовалось, что и в кипении аукционных страстей, слушая плач рабов и претензии их владельцев, этот человек сохранит все ту же сладкую, любезную улыбку, которая играла на его лице в эту минуту.

Он весьма почтительно поздоровался с Анжеликой, потом, перейдя на турецкий, осведомился у армянки и русской, не желают ли они, чтобы им подали кофе, фруктовое мороженое, варенье и сладости для придания ожиданию большей приятности. Затем между Эриваном и д’Эскренвилем завязался оживленный спор.

— Да зачем же закручивать ей волосы на затылке? — не соглашался маркиз. — Вы сейчас сами увидите — распущенные, они у нее прямо как золотая накидка.

— Предоставьте это дело мне, — глядя на невольницу из-под полуприкрытых век, отвечал Эриван. — Надо подготовить для покупателей приятные сюрпризы.

Он хлопнул в ладоши, и на помосте появились две низкорослые служанки. Следуя указаниям Эривана, они заплели волосы Анжелики и закрутили их на затылке в тяжелый узел, закрепленный шпильками с жемчужными головками. После этого снова закутали ее голову в покрывала. Анжелика ничему не противилась. Ее внимание целиком сосредоточилось на том, чтобы не пропустить прихода мальтийских рыцарей, чью помощь ей пообещал Роша. Глядя в шелку между занавеской и стеной, она тщетно пыталась отыскать среди кафтанов и камзолов строгие черные плащи с белыми крестами, какие носили рыцари Мальтийского ордена. На висках Анжелики выступал холодный пот, когда она думала, что Роша, возможно, не сумел убедить этих осторожных коммерсантов в истинности рассказанной им истории.

Между тем аукцион начался. На продажу выставили мавра — искусного моряка, — и собравшиеся замолчали, оценивая про себя этого бронзового гиганта, все тело которого было смазано маслом, чтобы рельефнее показать его узловатые мускулы и мощное, как у Геркулеса, сложение, Затем всеобщее внимание было на мгновение отвлечено от продаваемого раба — в зал вошли два рыцаря Мальтийского ордена. Одетые в широкие черные плащи с серебристыми крестами, они прошли по залу, кланяясь именитым гостям из Константинополя, и, подойдя к помосту, что-то сказали Эривану. Тот указал им на угол, где сидели пленницы.

Анжелика встала, полная надежды.

Рыцари поклонились. Один из них был испанец, другой — француз; оба состояли в родстве со знатнейшими семействами Европы, ибо для того, чтобы получить звание рыцаря самого могущественного из христианских монашеских орденов, требовалось доказать наличие по меньшей мере восьми поколений благородных предков. При всей строгости, костюмы двух рыцарей были не лишены изысканности. Из-под плащей виднелись надетые поверх камзолов короткие черные рясы, также украшенные белыми мальтийскими крестами. Однако шейные платки и манжеты обоих мужчин были из венецианских кружев, чулки — из шелка с серебряными стрелками, а на их башмаках красовались изящные серебряные пряжки.

— Это вы та знатная француженка, о которой нам только что говорил господин Роша? — спросил старший из двоих рыцарей, носивший седой парик в лучшем версальском вкусе.

Он представился:

— Де Ла Марш из Оверни, судья Мальтийского ордена. А это — дон Хосе де Альмада из Кастилии, уполномоченный Ордена по делам работорговли. В этом своем качестве он может принять в вас участие. Мы узнали, что вас захватил в плен этот гнусный стервятник д’Эскренвиль, когда вы направлялись в Кандию с поручением от короля Франции.

Анжелика мысленно благословила беднягу Роша за то, что он представил ее путешествие в таком свете. Это подсказало ей, как следует себя вести. И она поспешно завела беседу о короле, говоря как человек, постоянно бывающий при дворе и чувствующий себя там как дома, упомянула своих самых высокопоставленных знакомых, от господина Кольбера до госпожи де Монтеспан, после чего перешла к герцогу де Вивонну, который предоставил в ее распоряжение свою адмиральскую галеру и эскорт из кораблей королевской эскадры. Затем она рассказала, как их плавание было расстроено внезапным нападением Рескатора...

— А, Рескатор!.. — сказали рыцари, страдальчески возводя глаза к небу.

Далее Анжелика поведала, как впоследствии, воспользовавшись случайно оказавшимися под рукой средствами, она попыталась продолжить выполнение своей миссии и села на маленький парусник, который вскоре, однако, стал добычей другого пирата — маркиза д’Эскренвиля.

— Вот они, прискорбные следствия хаоса, воцарившегося на Средиземном море с тех пор, как неверные изгнали отсюда строгий христианский порядок, — сказал судья де Ла Марш.

Оба члена Мальтийского ордена слушали Анжелику, покачивая время от времени головами и быстро проникаясь убеждением в том, что все рассказанное — чистая правда. Названные ею имена и те детали, которые она походя упомянула, говоря о своем положении при французском дворе, не оставили у них на сей счет ни малейших сомнений.

— Весьма прискорбная история, — мрачно согласился с де Ла Маршем рыцарь-испанец. — Наш долг по отношению к королю Франции и к вам, сударыня, велит нам постараться вывести вас из этого затруднения. Увы, мы в Кандии уже не хозяева! Однако, поскольку мы владельцы батистана, туркам приходится оказывать нам известное почтение. Мы будем участвовать в торгах. Будучи уполномоченным Ордена по делам работорговли, я имею кое-какие наличные средства, чтобы по-своему усмотрению совершать сделки, обеспеченные хорошими гарантиями.

— У Эскренвиля крупные требования, — заметил судья де Ла Марш. — Он желает получить по меньшей мере двенадцать тысяч пиастров.

— Я могу обещать вам вдвое больше в качестве моего выкупа, — с жаром сказала Анжелика. — Если потребуется, я продам свои земли, продам свои должности, но вам сполна будут возмещены ваши расходы — и в этом я даю вам слово. Орден не пожалеет, что спас меня от страшной участи. Подумайте — ведь если меня увезут в какой-нибудь турецкий сераль, то уже никто, даже король Франции, ничего не сможет для меня сделать.

— Увы, это правда! Однако не теряйте надежды. Мы сделаем для вас все, что в наших силах.

Внезапно на лице дона Хосе отразилось беспокойство.

— Нам следует ожидать, что цена поднимется очень высоко. Объявлено о прибытии друга турецкого султана Риома Мирзы. Султан поручил ему разыскать для себя белую рабыню необычайной красоты. Толкуют, что он уже побывал на рынках Палермо и даже Алжира, однако остался неудовлетворен. Он уже совсем было собрался вернуться в Константинополь с пустыми руками, когда услышал о француженке, захваченной в плен маркизом д’Эскренвилем. Нет сомнений, что он не отступит, если найдет, что госпожа дю Плесси-Белльер как раз и воплощает в себе тот идеал, который он безуспешно искал, чтобы угодить своему августейшему другу. В числе возможных конкурентов называют также Шамиль-бея и богатого арабского ювелира Накера Али.

Двое рыцарей отошли на несколько шагов, быстро вполголоса посовещались и затем вернулись к Анжелике.

— Мы готовы дойти до восемнадцати тысяч пиастров, — сказал дон Хосе. — Это огромная сумма, и наверняка она заставит даже самых упорных конкурентов выйти из игры. Положитесь на нас, сударыня.

Немного успокоенная, Анжелика поблагодарила их чуть слышным голосом и со сжавшимся сердцем посмотрела вслед двум удаляющимся фигурам в черных плащах с белыми крестами. Проявили бы они такую же щедрость, если бы узнали, что знатная дама, которую они стремятся спасти, навлекла на себя королевскую немилость? Однако сейчас нужно думать о том, как противостоять ближайшей из опасностей. Пусть она поменяет одного рабовладельца на других, но лучше уж оказаться под сенью Креста, чем Полумесяца.

Глава 19

Пока рыцари беседовали с пленницей, торг продолжался. Мавр достался итальянскому корсару Фабрицио Олильеро, который приобрел его для включения в свой экипаж. Теперь на продажу был выставлен великан-славянин со светлыми волосами и великолепными мышцами. Для вида дон Хосе де Альмада вступил в торг за него против датского ренегата из Туниса. Когда русский раб увидел, что его владельцем стал ренегат, он упал на колени, сетуя на свою горькую долю. Всю свою жизнь, кричал он, будет он обречен грести на берберийских галерах! Никогда уже ему не увидеть серых, продуваемых ветра-ми равнин своей родины! Слуги-мальтийцы, в чьи обязанности входило поддерживать в батистане порядок, схватили русского и передали его телохранителям нового хозяина. Потом на помост вывели группу белых детей. Армянка стиснула плечо Анжелики.

— Смотри — там, у колонны. Это мой брат Арминак.

— А я думала, что это девочка. Он так сильно накрашен.

— Я же тебе рассказывала — он евнух, и потом, ты ведь сама знаешь, что у нас принято подрумянивать лица мальчиков. Я не ожидала его здесь увидеть, но это к лучшему. Значит, его сочли достойным дорогого аукциона. Лишь бы только его купил какой-нибудь богач: мой брат хитер, и вот увидишь — через двадцать лет он завладеет состоянием своего дурака-хозяина, который перед тем непременно сделает его своим наперсником и визирем.

Старый суданец показал на подростка рыжим от хны пальцем и гортанным голосом коротко назвал свою цену. Турецкий губернатор Кандии предложил больше. Между тем на диване рядом с рыцарями теперь сидел монах в черной сутане с изображенным на ней белым крестом. Это был один из капелланов Мальтийского ордена. Подойдя к оценщику, он дернул его за полу кафтана и что-то прошептал. Оценщик заколебался, бросил взгляд на губернатора, и тот благосклонным жестом позволил ему исполнить просьбу. Мальчики начали петь. Капеллан, по происхождению итальянец, прослушал каждого по отдельности и отобрал пятерых, в том числе и брата Чемичкян. — Тысяча пиастров за всю партию, — сказал он.

Белокожий мужчина в украшенном вышивкой тюрбане, скорее всего черкес, встал и крикнул:

— Тысяча пятьсот пиастров!

— Какая удача! — прошептала армянка. — Это Шамиль-бей, глава белых евнухов Сулеймана-аги. Если брату удастся попасть в этот знаменитый сераль, то богатство ему обеспечено.

— Две тысячи, — надбавил цену капеллан Мальтийского ордена. Партия мальчиков досталась ему. Чемичкян расплакалась, вытирая насурьмленные глаза уголком покрывала.

— Ах! Сколько бы мой несчастный Арминак ни хитрил, он никогда не сумеет обмануть бдительность этих монахов, которые не дают одурманить себя плотскими наслаждениями и думают лишь о том, чтобы накопить побольше золота для содержания своего флота. И я уверена, что этот священник купил его просто из-за его тонкого, как у всех кастратов, голоса, чтобы он пел в католической церкви. Какое бесчестье! Может статься, что его даже увезут в Рим и он будет там петь перед папой!

Произнеся это последнее слово, она сердито плюнула.

Тем временем торг продолжался. На помосте теперь остались только двое тщедушных мальчиков, которых никто не желал брать и которых старик суданец приобрел за бесценок, уверяя, что уже сама их покупка грозит ему потерей его репутации опытного коммерсанта и человека хорошего вкуса.

Внезапно зал загудел — на аукцион прибыл личный посланец султана всех правоверных. Черкесский князь был в каракулевой папахе и мундире из черного шелка со множеством чеканных золотых рожков для пороха на груди, прикрепленных к мундиру красными шелковыми шнурками, которые вместе составляли своего рода боевой узор. Его кинжал и сабля были украшены рубинами. Шествуя по залу в сопровождении своей охраны, посланник султана рассеянно поклонился турецкому губернатору, затем вдруг остановился перед Шамиль-беем и о чем-то яростно с ним заспорил.

— Ссорятся, — прошептала армянка. — Князь говорит, что не допустит, чтобы евнух Сулеймана приобрел красивую пленницу, ибо она предназначена для султана султанов. Надеюсь, что «красивая пленница» — это я. — Она выпятила грудь и покачала бедрами.

Сколько Анжелика ни убеждала себя прислушаться к голосу рассудка и положиться на мальтийских рыцарей, ей едва удавалось сдерживать рыдания. Эти люди, пришедшие сюда, чтобы купить ее с публичного торга, уже сейчас решали ее участь. У нее закружилась голова! Она почти не слышала, как продавали маленьких черных евнухов д’Эскренвиля, потом русскую и, наконец, — бедную Чемичкян. Анжелика так и не узнала, сбылось ли желание юной уроженки Кавказа, чтобы ее взяли в княжеский гарем, или же вместо этого она попала в руки старого суданского перекупщика или — того хуже — досталась корсару, который прежде вдоволь позабавится с нею, а потом продаст опять.

Перед Анжеликой склонился Эриван со своей неизменной будто приклеенной улыбкой и обильно намасленными кудрями.

— Соблаговолите следовать за мной, красавица.

Идущий по пятам за оценщиком д’Эскренвиль схватил свою пленницу за плечо.

— Не забывай, — прошипел он. — Кошки...

Мысль об угрожающей ей ужасной смерти и надежда спастись от нее благодаря вмешательству мальтийских рыцарей дали Анжелике силы, чтобы храбро встретить обжигающие взгляды сотен устремленных на нее мужских глаз.

Наступила напряженная тишина. Слухи о необыкновенной красоте француженки лихорадили Кандию уже три дня. Подавшись всем телом вперед, зрители вопрошали себя, что за тайна сокрыта под покрывалами этого существа, которое наконец-то предстало перед их алчущими взорами. Эриван сделал знак молодому слуге-евнуху, и тот, подойдя к невольнице, сбросил на пол покрывало, закрывавшее ее лицо.

Анжелика вздрогнула. Глаза ее засверкали. При ярком свете люстр она увидела напряженные лица и неподвижные, пристально глядящие на нее глаза насторожившихся самцов, и при мысли о том, что на потребу их сладострастию ее сейчас разденут донага, гордость ее взбунтовалась, она покрылась бледностью, вся одеревенела, и по ее телу пробежала долгая дрожь.

Этот трепет и надменный, едва ли не повелительный взгляд зеленых, словно, морская вода, глаз разожгли вожделение и интерес собравшейся в зале публики, которая до этих пор вела себя довольно вяло. Ряды голов заметно заколыхались. Эриван объявил цену:

— Пять тысяч пиастров.

Сидящий в углу д’Эскренвиль вздрогнул от неожиданности. Это было вдвое выше той первоначальной цены, о которой они условились. Ну, Эриван, чертова мокрица! Он с самого первого мгновения учуял, что публику охватил тот мощный порыв вожделения, который оправдывает любые безумства. Сейчас эти мужчины будут готовы на все, обуреваемые одновременно желанием и азартом.

— Семь тысяч! — крикнул черкесский князь.

Глава белых евнухов шепотом назвал свою цену. Услышав ее, Риом Мирза, человек горячий и полный решимости непременно выиграть торги, выкрикнул:

— Десять тысяч пиастров!

После этого воцарилось благоговейное молчание.

Анжелика посмотрела в сторону мальтийских рыцарей, которые еще не сказали ни слова. Улыбаясь одним уголком губ, дон Хосе наклонился к Риому Мирзе и сказал:

— Князь, последний имам великого султана проповедовал строжайшую бережливость. Я воздаю должное богатству султана, но ведь десять тысяч пиастров — это цена всего экипажа галеры, разве не так?

— Султан всех султанов может пожертвовать одной из своих бесчисленных галер, если такова его августейшая прихоть, — сухо ответил кавказец.

И бросил торжествующий взгляд на евнуха Шамиль-бея, чье толстое, добродушное бабье лицо выражало в эти минуты величайшую скорбь. О, какой гордостью преисполнилось бы сердце главного евнуха сераля Сулеймана-аги, если бы он мог привести к своему сиятельному господину эту драгоценную, небывалую рабыню! Однако, управляя делами Сулеймана, он лучше, чем кто-либо, знал его финансовые возможности и уже сейчас укорял себя за то, что вышел за их пределы.

Молчание затягивалось. Внезапно Анжелика ощутила на своих плечах проворные пальцы молодого евнуха — он сноровисто разматывал кусок материи, прикрывающий ее грудь. Теперь она была обнажена до пояса, и янтарное пламя свечей озарило ее побледневшее тело. Невыразимая мука покрыла ее кожу мельчайшими капельками пота, придав ей переливчатое мерцание перламутра.

Она шагнула вспять, но в этот миг евнух выдернул шпильки, скреплявшие ее закрученную в узел шевелюру, и волосы золотым водопадом обрушились ей на плечи. Непроизвольным движением женщины, вдруг почувствовавшей, что у нее распускается прическа, она вскинула руки, чтобы удержать ускользающую шелковистую массу кудрей, и тем самым оставила без прикрытия свои прекрасные упругие груди, явив собравшимся исполненный прелести и обыкновенно ревниво оберегаемый от чужих взглядов образ женщины, закалывающей перед омовением свои волосы.

По залу пронесся глухой шум. Какой-то итальянский корсар замысловато выругался. Объятая страстью и болезненным возбуждением, пестрая масса мужских тел в восточных кафтанах, камзолах и золотом шитье резко всколыхнулась. Евнух Шамиль-бей решил, что, обретя такое сокровище, его господин простит ему временное расстройство своих финансов, и громко выкрикнул:

— Одиннадцать тысяч пиастров!

Старый работорговец из Судана встал и, говоря нараспев, монотонным речитативом, произнес какую-то длинную фразу. Эриван перевел:

— Одиннадцать тысяч и пятьсот пиастров от бедного старца, отдающего все свое состояние на покупку этой прекрасной бирюзы, за обладание которой, дабы вкусить ее ласк, будут соперничать шейхи Аравии, цари Эфиопии, султаны Судана и даже далекой африканской земли Кампар.

В торге опять наступила пауза. Анжелика с ужасом смотрела на старого негра из дальних краев, который своим нахальным коммерческим напором пытался заставить высокопоставленных соперников отказаться от дальнейшего участия в борьбе.

Мальтийский рыцарь наполовину, опустил свои длинные смуглые веки.

— Двенадцать тысяч пиастров! — проговорил он.

— Тринадцать тысяч! — закричал Риом Мирза. Испанец опять прибег к иронии:

— Вы полагаете, султан всех султанов поблагодарит вас за то, что вы его разоряете? Ни для кого не секрет, что его финансы находятся в беспорядке.

— Я выступаю не от имени султана, а от себя лично, — отвечал черкесский князь, — Я хочу эту женщину.

Его черные глаза неотрывно смотрели на Анжелику.

— И в том, и в другом случае, не рискуете ли вы подставить голову под топор? — настаивал уполномоченный Мальтийского ордена по делам работорговли.

Вместо ответа князь нетерпеливо повторил:

— Тринадцать тысяч. Дон Хосе вздохнул.

— Пятнадцать тысяч.

В зале раздался невнятный гул. Шамиль-бей молчал, раздираемый сомнениями. Как поступить: может быть, все-таки допустить многомесячное превышение расходов над доходами и поддаться тщеславному желанию доставить в сераль Сулеймана эту редкостную жемчужину?

— Шестнадцать тысяч! — крикнул Риом Мирза.

Однако даже он уже начинал слабеть и, сняв с головы каракулевую шапку, вытер вспотевший лоб.

— Кто больше? — прокричал оценщик и повторил свой вопрос на нескольких языках.

В зале установилась гнетущая тишина. Корсары-европейцы так ни разу и не раскрыли ртов. Они с самого начала поняли, что цена быстро скакнет за пределы того, что они могли себе позволить. Проклятый д’Эскренвиль! Какой жирный кусок ему достался! Подцепив эту девчонку, он сможет не только оплатить все свои долги, но еще и прикупить второе судно со всем экипажем.

— Кто больше? — повторил Эриван, делая жест в сторону дона Хосе.

— Шестнадцать тысяч и пятьсот, — сухо сказал тот. Князь упорствовал.

— Семнадцать тысяч!

Цены выстреливали как пули. В голове Анжелики цифры, выкрикиваемые покупателями, реплики, бросаемые по-французски, по-итальянски, по-гречески, все больше путались, смешивались друг с другом. Она больше не понимала, что говорят эти люди. Ей было страшно. Она видела, как кривится смуглое лицо дона Хосе, как мрачнеет судья де Ла Марш. Она дрожала, пытаясь прикрыться своими волосами. Когда же, когда же, наконец, окончится эта пытка?

В дальнем конце зала с дивана поднялся высокий араб в белом бурнусе и, отвесив по пути множество поклонов, пружинистым шагом пантеры подошел к помосту.

Анжелика услыхала, как Эриван объявил его имя — Накер Али. Из-под его красно-белого полосатого тюрбана с бронзового, горбоносого, окаймленного черной лоснящейся бородой лица на Анжелику смотрели темные как ночь глаза.

Не отрывая взгляда от молодой невольницы, он сел на корточки, вынул из висящего у него на груди объемистого кошеля горсть каких-то предметов и, держа их на протянутой ладони, показал присутствующим. Это были самые красивые из драгоценных камней, которые он привез из своего последнего путешествия в Индию: два сапфира, крупный, как лесной орех, рубин, изумруд, синий берилл, несколько опалов и кусочки бирюзы. Другой рукой он извлек миниатюрные ювелирные весы, состоящие из сделанного из иглы дикобраза коромысла и медной чашечки. Склонившийся над весами Эриван принялся загибать пальцы и шевелить губами, быстро производя в уме сложные расчеты. Наконец он с видом триумфатора объявил:

— Двадцать тысяч пиастров!

Анжелика в панике взглянула на дона Хосе. Предел цены, который он для себя установил, был перейден.

Говоря громким шепотом, почти вслух, судья де Ла Марш взмолился:

— Брат, попробуйте еще!

Черкесский князь Риом Мирза скрежетал зубами. Сам он сложил оружие. Но нельзя допустить, чтобы эта бесподобная француженка досталась заурядному торговцу с берегов Красного моря, пусть богатому, но низкого звания, чей жалкий, как у всякого лавочника, гарем, ютящийся в каком-нибудь деревянном домике в Кандии или Александретте, наверняка смердит прогорклым маслом и жареной саранчой!

Риом Мирза со злостью обрушился на дона Хосе, требуя, чтобы тот сию же минуту поднял цену, не то он прикончит его своей собственной рукой. Мальтийский рыцарь возвел глаза к потолку и стал похож на христианского мученика с запрестольного образа кисти испанского живописца.

Обождав, пока стихнет поднявшийся шум, он бросил тоном человека, называющего свою последнюю цену:

— Двадцать одна тысяча пиастров!

Турецкий губернатор Кандии хитро прищурился, выпростал из своей белой стариковской бороды чубук кальяна и сказал сладким голосом:

— Двадцать одна тысяча и пятьсот.

Взгляд, брошенный на него доном Хосе, был подобен отравленному кинжалу. Рыцарь отлично знал, что турку неоткуда взять таких денег и что ему просто захотелось слегка утереть нос суверенному Мальтийскому государству, первейшему из всех христианских государств. Дол Хосе почувствовал сильное искушение прекратить торг и предоставить старому шутнику самому выкручиваться из созданного им затруднения. Пускай попыхтит, пытаясь наскрести эти самые двадцать одну тысячу пятьсот пиастров и надлежащим образом ублажить свою чересчур красивую рабыню. Но выражение боли и ужаса на лице Анжелики тронуло сердце уполномоченного по делам работорговли, хотя он ни за что бы не признался себе, что руководствуется не расчетом, а чувством.

Между тем Эриван, также понимавший, что последнее предложение — это всего лишь шутка, умело тянул время, чтобы доставить губернатору возможность пожалеть о своей выходке и дать себе зарок никогда больше ее не повторять. Наконец он спросил, обращаясь к мальтийскому рыцарю:

— Кто больше?

— Двадцать две тысячи, — отрывисто бросил дон Хосе де Альмада.

На этот раз тишина была долгой. Покупатели колебались. Однако Эриван еще не открыл им всех своих козырей, Он по опыту знал, что сладострастие в мужчинах куда сильнее, чем их жадность до денег. Дон Хосе, сражающийся за коммерческую выгоду, не мог набавлять цену с тем же упорством, с каким это делает мужчина, обуреваемый плотским вожделением.

Стоя на коленях у самого подножия помоста, араб Накер Али ошалело смотрел вверх, туда, где стояла белая невольница. Его тонкие губы дрожали, рука то и дело тянулась к кошельку на груди, но каждый раз в нерешительности останавливалась.

К пленнице приблизился евнух и расстегнул застежку, удерживавшую на ее талин последнее покрывало. Легкая ткань упала к ногам Анжелики.

Она увидела исступление, сотрясающее сидевших в зале мужчин, заставляющее их тянуться к открытой их взорам белой женской фигурке, такой же красивой, как те греческие статуи, что стоят под олеандрами на средиземноморских островах. Но эта статуя была живая. Она трепетала, и всем были видны мучительные содрогания ее прекрасного тела, сулящие жгучее наслаждение, сладостные волнения и многие часы самозабвенной страсти тому, кто сумеет зажечь в ней любовный пыл.

Каждый жаждал трудного покорения и венчающей его упоительной победы. Каждый жаждал стать тем господином, в чьих объятиях она будет млеть от блаженной неги.

Пронизавший Анжелику смертельный холод сменился волной обжигающего жара. Чтобы больше не видеть этих жадных, пылающих вожделением глаз, она закрыла лицо согнутой в локте рукой. Придавленная страшным стыдом и отчаянием, она словно ослепла и оглохла и уже не видела, не слышала того, что происходило вокруг.

Она, не видела, как Накер Али поднял на ладони крупный алмаз чистейшей воды и опустил его на чашу весов.

— Двадцать три тысячи пиастров! — возгласил Эриван. Дон Хосе отвернулся.

— Кто больше? Кто больше? — пробормотал Эриван, и его пальцы потянулись к колокольчику, чей звон возвещал окончание торгов.

Черкесский князь зарычал и в знак отчаяния разодрал себе щеки ногтями. Лицо араба медленно расплылось в улыбке. Но в эту минуту поднялся главный белый евнух Шамиль-бей. Пока другие набавляли цену, он успел обдумать несколько финансовых комбинаций, с помощью которых он вновь приведет в порядок расстроенные дела своего господина и восполнит наносимый им сегодня существенный ущерб. Глядя холодно и невозмутимо, он надменным тоном проронил:

— Двадцать пять тысяч пиастров.

Радость, осветившая было лицо Накера Али, погасла. Он собрал свои драгоценные камни, опять спрятал их на груди, встал и побрел прочь, уходя в сгустившуюся тень, пока наконец не скрылся за дверью.

Повернувшись к Шамиль-бею, Эриван медленно поднял колокольчик. Однако его рука вдруг застыла в воздухе, будто парализованная, и больше не шевельнулась.

В наступившей тишине ощущалось что-то томительное и странное, она тянулась без конца... Безмолвие было нескончаемым, полным и настолько необычным, что это дошло до сознания Анжелики, и она невольно подняла голову. Потрясение было сокрушительным, как удар, один из тех страшных ударов, от которых мутится разум, а из горла вырывается безумный вопль.

Ибо к помосту, неспешно пройдя под ошеломленными взглядами множества глаз, размеренным шагом приближался огромный черный человек. Он был с ног до головы одет во все черное — вплоть до черных кожаных, отделанных серебряными заклепками перчаток с крагами и такой же черной кожаной маски, которая закрывала его лицо до самых обрамленных темной бородкой губ и делала внезапно появившегося пришельца похожим на видение из ночного кошмара. За его спиной Анжелика увидела коренастую фигуру капитана Ясона.

Эриван очень медленно опустил руку с колокольчиком. Он так и не зазвонил. Поклонившись до земли, оценщик тихим елейным голосом проговорил:

— Эта женщина продается. Интересует ли она вас, монсеньор Рескатор?

— Какова последняя цена?

Исходящий из-под черной маски голос звучал тихо и хрипло.

— Двадцать пять тысяч пиастров, — сказал Эриван.

— Тридцать пять тысяч!

Армянин замер с разинутым ртом, и уже не он, а капитан Ясон зычно повторил, повернувшись лицом к залу:

— Тридцать пять тысяч пиастров от моего господина монсеньора Рескатора. Кто больше?

Шамиль-бей в изнеможении упал на подушки и не проронил больше ни слова.

Анжелика услышала тонкий звон колокольчика. Ей показалось, что темная фигура, на которую был устремлен ее смятенный, полубезумный взгляд, вдруг сделалась еще огромнее, приблизилась к ней вплотную, и она почувствовала, что ее окутывает тяжелый плащ из черного бархата, — Рескатор снял его с себя и накинул на ее плечи. Складки плаща доходили ей до самых ступней. Она исступленным движением завернулась в темную ткань. Никогда, никогда она не сможет забыть пережитого позора!

Ее продолжали держать незнакомые сильные руки, держать крепко, не отпуская. В этот миг она осознала, что ноги у нее поднашиваются и что без этой поддержки она бы рухнула на колени. Между тем глухой, хриплый голос говорил:

— У вас был сегодня удачный вечер, Эриван. Француженка!.. И какая! Кто ее владелец?

Маркиз д’Эскренвиль вышел вперед, шатаясь, словно пьяный. Глаза его сверкали на белом как мел лице. Он дрожащим пальцем показал на Анжелику.

— Она т-тварь, — сказал он мрачным, заикающимся голосом. — Худшая тварь, которую когда-либо носила земля. Берегись, проклятый волшебник, — она сожрет твое сердце!..

Кривой Кориано со всех ног выбежал из-за боковой занавески, откуда он наблюдал за ходом торгов, и немедля вмешался в разговор, ощерив беззубый рот в улыбке, полной величайшего подобострастия.

— Не слушайте его, монсеньор, он от радости потерял голову! Эта дама — милашка, сущая милашка, совсем смирная и ласковая.

— Лжец! — сказал Рескатор.

Он опустил руку в висящий у него на поясе мешочек из золотой парчи и, вынув оттуда набитый кошелек, бросил его Кориано. У того изумленно округлился уцелевший глаз.

— Но, монсеньор, — пролепетал разбойник, — я получу свою долю добычи при разделе.

— Возьми это покуда в качестве задатка.

— Но почему?

— Потому что я хочу, чтобы сегодня вечером все были счастливы.

— Браво! Брависсимо! — завопил Кориано. — Да здравствует монсеньор Рескатор!

Рескатор поднял руку:

— Празднество начинается.

Громогласно повторяя его тихие слова, капитан Ясон объявил о предстоящем пире, на который самый богатый в Средиземноморье торговец серебром приглашал благородное собрание. На пиру будут танцовщицы, вина, кофе, музыканты и жареная баранина. Экипажи всех стоящих в порту корсарских кораблей получат угощение из целых бычьих туш и тридцать бочек с вином из Смирны, а также с мальвазией, которые будут выставлены и открыты на всех городских перекрестках. По улицам пройдут слуги с корзинами лепешек и жареным мясом на вертелах, а с крыш на город просыплется град из мелкой монеты.

Сегодня ночью вся Кандия будет веселиться и пировать в честь француженки. Так пожелал монсеньор Рескатор.

— Виват! — кричали приглашенные.

— Вах! Вах! Вах! — восклицали турки, вновь занимая свои места на диванах в том самом зале, который они уже приготовились покинуть. Все, будь то пираты или князья, опять рассаживались, ожидая новых увеселений. И лишь двое рыцарей Мальтийского ордена пошли к выходу. Рескатор сам позвал их обратно:

— Кабальерос! Не желаете ли присоединиться к нам?

Дон Хосе метнул на него испепеляющий взгляд и вместе с судьей де Ла Маршем гордо удалился.