Глава 7
— Эге, да вы никак та самая дама из Марселя, которой хотелось посетить гарем турецкого султана? Ну, скажу я вам, своего вы добиваться умеете. Здорово вы меня обошли! .. При свете утра Анжелика не без удивления узнала в хозяине парусника «Жольетт» того самого марсельского капитана, который недавно с таким жаром предостерегал ее от опасностей морских путешествий. Его звали Мелькиор Панассав. Это был мужчина лет сорока с веселым, загорелым лицом под красно-белой неаполитанской шапочкой. Его ноги облегали черные штаны, стянутые широким, много раз обернутым вокруг талии поясом. Он с лукавой усмешкой пососал трубку и, повернувшись к своему матросу, наконец заключил:
— Тут можно сказать только одно — уж коли женщина чего захочет, так самому Господу Богу не под силу ей помешать.
Матрос, маленький, сухой как палка старичок с беззубыми деснами, по-видимому, столь же молчаливый, сколь его хозяин был словоохотлив, выразил свое согласие при помощи длинного плевка.
Третьим и последним членом экипажа был мальчик-грек по имени Мучо.
— Ну ладно! Вы на моем судне, сударыня, и тут уж ничего не поделаешь, — подвел итог капитан. — У нас здесь не очень-то просторно, особенно после того, как я погрузил свои товары. Я ведь никак не предполагал, что среди моих пассажиров окажется дама.
— Не могли бы вы обращаться со мной как с юношей? — попросила Анжелика. — Неужели я не могу сойти за молодого дворянина?
— Кто его знает, может, и сойдете, да только мы здесь все свои, и нам незачем ломать комедию.
— Я прошу вас обращаться со мною так, как будто я мужчина. чтобы это получалось у вас более естественно на тот случай, если нас возьмут на абордаж неверные.
— Голубушка вы моя, вы тешите себя иллюзиями, не в обиду вам будь сказано. Стоит этим молодцам увидеть хорошенькую мордашку, так, будь ты девушка, будь ты парень, путь у тебя все равно один — в кастрюлю! Спросите об этом у Меццо-Морте, адмирала алжирского флота, — он вам скажет. Ха-ха-ха!
Бросая на своего невозмутимого матроса многозначительные взгляды, он разразился сальным хохотом.
— Эта ваша навязчивая идея о роковой встрече с берберийскими или турецкими пиратами просто смехотворна, и мне кажется, вы высказываете ее только ради того, чтобы позабавиться.
— Э, нет, сударыня, то бить извините — сударь, никакая это не навязчивая идея. Меня самого захватывали в плен десять раз. Пять раз обменяли почти что сразу, и все равно за другие пять раз набежало целых тринадцать годочков неволи. Сначала меня заставили сажать виноградники на побережье Босфора, а потом поставили печь белый хлеб для гарема какого-то паши, у которого был загородный дом под Константинополем. Вы можете представить меня — пекарем?! Ох, бедный я, горемычный, что за гнусное было время!.. Тем более что приходилось печь не наш хлеб, а их поганые, плоские, как носовой платок, лепешки, которые надо прилеплять к стенкам печи будто блины. Ну, я разобрался, что к чему, и так набил руку, что любо-дорого было смотреть. Но что мне больше всего не нравилось, так это то, что вокруг меня все время толклись евнухи с саблями наголо и следили за тем, чтобы я не заглядывался на милашек за решетками гарема.
— Друг мой, — сказал Савари, — вы не можете утверждать, что действительно претерпели в плену страдания, если вам не довелось, как мне, побывать в рабстве у марокканцев. Они относятся к своей религии очень серьезно и соответственно ненавидят христиан. Города, расположенные в их внутренних областях, закрыты для европейцев и даже для турок, которые, по их мнению, слишком слабы в вере. Меня они послали в окруженный пустыней город, называемый Томбукту, на работу в соляных копях. Когда же они увидели, что умирать я не собираюсь, меня перевели в другой город — Марракеш, где я стал трудиться на строительстве мечети Эль-Муассин и мечети султанши Вахиде.
— Ну вот! Я так и думал, что такой скряга, как ты, у которого всего багажа — одна бутыль дрянного вина, недостоин ничего лучшего, как месить глину с ослиным навозом, чтобы сляпать из этой грязи, как куличики, богопротивные сарацинские мечети.
— Мой друг, вы меня оскорбляете. Вы никогда не видели мечетей Эс-Сабат в Мекнесе, Карауин и Баб-Гисса в Фесе и — самое главное — султанского дворца, который больше Версаля.
— Куличики из глины — говорю я вам, едва прикрытые штукатуркой. Другой дело собор святой Софии или Семибашенный замок в Константинополе. Вот это постройки так постройки! Только строили их христиане в те времена, когда Константинополь еще звался Византией.
Дрожа от возмущения, мэтр Савари раз за разом снимал, протирал и вновь надевал свои очки.
— Во всяком случае, эти мавританские куличики ничем не хуже тех турецких лепешек, которые вы выпекали для вашего стамбульского паши. Что же касается моей бутыли дрянного вина, как вы ее называете, то, если бы вы знали, каково ее истинное содержимое, вы бы говорили о ней с большим почтением. — Ей-Богу, дедушка, коли вы предложите мне стаканчик, я, может статься, возьму свои слова обратно и принесу вам извинения.
Савари торжественно встал. С осторожностью заботливой няни он расковырял красный воск, покрывающий пробку бутыли, откупорил ее и поднес горлышко к носу Мелькиора Панассава. — Оцените этот божественный аромат, капитан. За одну только перевозку этого царского эликсира персидский шах заплатил вы вам десять мешков золота.
— Тьфу! — сказал марселей, — Так это, стало быть, не вино? Это что же, аптекарское снадобье?
— Чистое минеральное мумие, извлеченное из священной скалы персидского шаха.
— Я что-то слыхал от арабских купцов про эту дорогостоящую пакость, но мне не очень-то по душе иметь эту бурду на борту собственного судна.
Марселец поглядывал на бутыль с подозрением, к которому, однако, примешивалось некоторое уважение. Довольный произведенным впечатлением, ученый аптекарь вынул из карманов палочку красного воска и трут.
— Сейчас я заново залью пробку воском, — сказал он. — Однако встану с подветренной стороны, ибо даже пары мумие могут воспламеняться. Я обнаружил это свойство во время опытов.
— Вы хотите всех нас сжечь живьем! — вскричал Панассав. — Мать Пресвятая Богородица, так вот какова моя награда за то, что я сжалился над бедным старцем, который, казалось мне, и мухи не обидит! Честное слово, я и сам не знаю, что меня удерживает от того, чтобы вышвырнуть вашу проклятую бутылку в море! Он сделал угрожающий жест в сторону драгоценного сосуда. Савари поспешно закрыл его своим телом, и капитан, посмеиваясь, отошел. Анжелика смеялась.
— Итак, вы сумели спасти ваше мумие, господин Савари? Да вы просто чудо!
— А вы полагаете, что я впервые попал в кораблекрушение? — сказал старичок, стараясь придать своему лицу безразлично-непринужденное выражение, хотя в глубине души он чувствовал себя чрезвычайно польщенным.
***
Погода снова стояла великолепная. По небу еще неслось несколько больших, пронизанных светом облаков. Со свистом дул сухой ветер, завивая на гребнях волн белые барашки пены...
— Нам повезло, что буря утихла, как только мы отошли от побережья, — вновь заговорил марселей, набивая табаком свою трубку. — Теперь до самой Сицилии перед нами одно только море.
— И берберийцы, — прибавил, ни к кому не обращаясь, мэтр Савари.
— Чего я никак не могу понять, — сказала Анжелика, — так это почему после всех пережитых вами приключений у вас обоих еще хватает смелости снова выходить в море? Зачем вам это нужно? Что вас так в нем притягивает, хотела бы я знать?
— Э, да вы, я вижу, начинаете кое-что понимать в нашей жизни. Это добрый знак! Почему я выхожу в море? Я, сударыня, торговец. Я плаваю от порта к порту с кое-каким товаром. То, что вы видите сейчас вон там, — это пакетики из оловянной фольги с лекарственным огуречником и шалфеем. В Леванте я их обменяю на сиамский чай. Получается — зелье на зелье, так?
— Чай не принадлежит ни к семейству миртовых, ни к семейству укропных, — пояснил Савари. — Это листья растения, которое напоминает олеандр. Их отвар очищает мозг, придает ясность зрению и хорошо помогает от кишечных газов.
— Полностью с вами согласен, — с насмешкой заметил марселец, — но лично я предпочитаю турецкий кофе. Чай я продаю мальтийским рыцарям, которые перепродают его берберийцам: алжирцам, тунисцам и марокканцам. Похоже, что все они охотно его пьют. Еще я везу небольшой груз кораллов, а в поясе у меня надежно запрятаны несколько отборных жемчужин из Индийского океана. Ну, ладно...
Провансальский капитан потянулся и улегся на одну из скамеек погреться на солнышке.
На носу маленького парусника Анжелика пыталась усмирить свои волосы. В конце концов, она повернулась лицом к ветру и отдала их на его волю. Ее мягкая, темно-золотистая грива затрепетала, слегка оттягивая назад голову и заставляя ее запрокинуть лицо и подставить его под обжигающие поцелуи солнца.
Мелькиор Панассав смотрел на нее из-под полуопущенных век.
— Эх! Почему я хожу в море? — повторил он с улыбкой. — А потому, что для сына Марселя нет на свете ничего слаще, чем плыть на легком кораблике по синему морю да под синим небом. А когда вдобавок ко всему перед твоими глазами стоит красивая девушка и распускает на ветру свои волосы, тогда... тогда ты говоришь себе...
— По правому борту косой парус, — сказал старый матрос, внезапно обретя дар речи.
— Умолкни, болтун, ты мешаешь мне мечтать. — Это арабский парусно-весельный корабль.
— Подыми флаг Мальтийского ордена.
Юнга прошел на корму и поднял на мачте красный штандарт с белым крестом.
Команда и пассажиры «Жольетт» с беспокойством ожидали, что предпримет арабское судно.
— Они уходят, — сказал Панассав, укладываясь с довольным видом на скамью и возвращаясь к прерванному отдыху. — Против всех темнокожих молодчиков, размахивающих полумесяцем, на Средиземном море не сыскать лучшего противоядия, чем флаг славных монахов ордена святого Иоанна из Иерусалима. Конечно, в Иерусалиме их уже больше нет, да и Кипр они оставили и даже Родос. Но на Мальте они еще сильны. У мусульман уже несколько веков нет более лютого врага, чем эти рыцари. Испанцы, французы, генуэзцы и даже венецианцы — это все враги до поры до времени, а вот орден святого Иоанна — это враг заклятый. Монах-рыцарь с белым крестом на груди всегда готов взмахнуть саблей и рассечь окаянного сарацина надвое. Вот потому-то я, Мелькиор Панассав, который никогда ничего не делает, не подумав, решил потратить пятьсот ливров на покупку права плавать под мальтийским флагом. И хотя выложить мне пришлось не пятьсот, а всю тысячу, это, как вы сами видите, хорошее вложение капитала. У меня также есть французский флаг, флаг великого герцога Тосканского, еще одна блеклая тряпица, которая, если повезет, поможет нам избежать неприятностей от испанцев, и, наконец, — пропуск, полученный от марокканцев. Эта бумага — настоящий клад, и есть она у немногих. Я придерживаю ее на самый крайний случай. Вот так-то, сударыня, будь то берберийцы или еще кто, сами видите — мы готовы к встрече.
Глава 8
На маленьком провансальском паруснике не было ни кубрика, ни каюты. Юнга Мучо повесил на палубе два гамака и развернул промасленную водонепроницаемую парусину, чтобы ночью хоть немного защитить Анжелику от соленых морских брызг. Ветер ослабел, стих, но почти тотчас задул снова, в другом направлении. В сгустившейся тьме двое матросов принялись переставлять паруса.
— Вы не зажжете огней? — спросила Анжелика.
— Зачем? Чтобы нас заметили?
— Кто нас может заметить?
— Почем знать? — сказал провансалец, широко махнув рукой в сторону загадочного горизонта.
Анжелика вслушивалась в глухой рокот моря. Вскоре взошла луна и проложила перед их маленьким суденышком серебряную дорожку.
— Ну, теперь, пожалуй, можно и песню спеть, — промолвил Мелькиор Панассав, с видимым удовольствием беря в руки свою гитару.
Анжелика слушала летящие над морем звонкие, вибрирующие звуки неаполитанской канцонетты, и ею все больше и больше овладевала мысль, которая прежде не приходила в голову. В Средиземноморье любят петь. За песней галерные рабы забывают о своих страданиях, моряки — о подстерегающих их опасностях. Среди южан с незапамятных времен часто встречаются великолепные, сильные голоса. «А он, он, которого прозвали Золотым голосом королевства, — ведь он пел так, что в здешних краях молва о нем должна была перешагнуть через моря и земли...»
Трепеща от внезапной надежды, Анжелика воспользовалась мгновением, когда Панассав переводил дыхание между песнями, и спросила, не слыхал ли он здесь, в Средиземноморье, о каком-либо певце с голосом особенно красивым и волнующим. Марселец подумал и перечислил ей всех тех, кто от Босфора до побережья Испании, включая берега Корсики и Италии, славился своим певческим талантом, но внешне ни один из этих певцов не походил на далекого трубадура из Лангедока.
Анжелика заснула разочарованная.
Когда она проснулась, солнце стояло уже высоко. Море было прекрасно. Парусник шел со средней скоростью. Его хозяин, казалось, дремал за штурвалом. Старый матрос отдыхал, жуя табак. Анжелика увидела свернувшегося калачиком Флипо, нашла глазами маленького юнгу, спящего в расстегнувшейся на смуглой груди красной рубахе. Савари не было видно нигде, как и его драгоценной бутыли с мумие.
Анжелика бросилась к полусонному капитану и встряхнула его.
— Что вы сделали с мэтром Савари? Вы высадили его ночью на берег, высадили силой?
— Если вы и дальше будете так волноваться, сударыня вы моя, то будет лучше, если я высажу на берег вас самих.
— О, значит, вы все-таки совершили эту низость? И все из-за того, что у него не было денег? Но я же вам сказала, что заплачу за него!
— Ну-ну, успокойтесь. Да вы прямо настоящий Тараск[24], ей-Богу! Так вы, стало быть, вообразили себе, что судно может зайти ночью в порт, будто в облако, потом из него выйти, и все это без шума, без хлопот, без визитов из адмиралтейства, из карантинной полиции, а то, глядишь, и пираты пожалуют. Нужно уж очень крепко спать, чтобы ничего не услышать.
— Но тогда где же он? — вскричала безутешная Анжелика. — Может быть, он упал за борт?
— А ведь и верно — чудно как-то, — согласился вдруг марселец и начал осматриваться.
Вокруг, насколько хватало глаз, было видно только море, синее, искрящееся под лучами солнца.
— Я здесь, — произнес глухой, замогильный голос, казалось, принадлежащий некоему морскому божеству.
Крышка ведущего в трюм люка приподнялась, и оттуда показалась черная, как у угольщика, физиономия. Старый ученый выкарабкался на палубу и принялся вытирать лоб, одновременно разглядывая черный предмет, который он держал в руке.
Марселец, прыснул со смеху.
— Не тратьте попусту силы, дедушка. Пятна от этой штуки — мы называем ее «пинио» — не выводятся. Она будет похуже чернильных орешков.
— Странное вещество, — сказал аптекарь. — Как будто похоже на свинцовую руду.
От внезапно ударившей в борт волны он споткнулся, и черный камень, выскользнув из его руки, с глухим стуком упал на палубу. Мелькиор Панассав неожиданно разъярился:
— А нельзя ли поосторожнее? Если бы эта штука свалилась за борт, мне пришлось бы выложить тысячу ливров штрафа.
— Свинцовая руда сильно подорожала в здешних местах, — задумчиво сказал мэтр Савари.
Панассав, казалось, пожалел о своих словах и успокоился.
— Я это так, наобум брякнул. В том, чтобы перевозить свинец, нет ничего дурного, но мне было бы приятнее, если бы вы сделали вид, что ничего не видали. А, между прочим, чем это вы занимались у меня в трюме?
— Я хотел поместить свою бутыль в более надежное место, чтобы она не могла вдруг упасть и покатиться по палубе и чтобы ее случайно не задели ногой. Не могли бы вы дать мне немного пресной воды, чтобы умыться?
— Вы бы только зря перевели воду, так что для этого я вам ее не дам. Нет на свете такой воды и такого мыла, которые справились бы с этими пятнами. Тут нужен лимон или очень крепкий уксус, а у меня на судне их нет. Придется вам подождать, пока мы не пристанем к берегу.
— Странное вещество, — повторил ученый аптекарь, присев в уголке и смирившись с тем, что он еще долго будет походить на угольщика.
Анжелика расположилась на свернутом парусе в закутке, несколько более защищенном от ветра, чем другие места на судне. Она медленно жевала кусок солонины с сухарями и красным перцем, которые Панассав раздал своим пассажирам, и думала о том, что марселей, пожалуй, хитрит. Ее глаза неотрывно смотрели на то, что он назвал «пинио», и в памяти оживало далекое прошлое. Савари, при всей его учености, похоже, не догадывался, что «пинио» — это вовсе не свинцовая руда, а спеченное со шлаком серебро, которое для того, чтобы сделать его поверхность еще более черной и тусклой, подержали в парах горящей серы. Именно этот способ маскировки использовал когда: то граф де Пейрак для перевозки в Испанию и Англию серебра, добытого в его руднике Аржантьер, и тогда же Анжелика слышала от него, что многие контрабандисты Средиземноморья делают то же самое.
Когда в полдень Мелькиор Панассав приготовился насладиться послеобеденным сном на излюбленной скамейке, Анжелика присела рядом с ним.
— Господин Панассав, — тихо окликнула она его.
— Да, моя красавица.
— Я хочу задать вам один вопрос. Скажите, вы перевозите это серебро для Рескатора?
Марселец, начавший было не торопясь разворачивать большой платок, чтобы прикрыть им лицо от жгучих лучей солнца, резко сел на своей скамейке. Веселое выражение вмиг исчезло с его лица.
— Я плохо слышу то, что вы мне говорите, милая дама. Знаете, бросать слова на ветер — дело рискованное. Рескатор — пират-христианин, заключивший союз с турками и берберийцами, иными словами, опасная личность. Я его никогда не видел и не имею к тому охоты. А в трюме моего судна я перевожу свинец.
— В моей родной провинции рудокопы называли это «штейном». Вы говорите «пинио». Но я знаю, что это одно и то же — замаскированное черновое серебро. Когда-то, давно, мулы моего отца перевозили штейн к берегу океана, где эти безобразные черные лепешки грузили на корабли, не пометив их королевским штемпелем. Я не могла ошибиться. Выслушайте меня, господин Панассав, я расскажу вам все.
Она рассказала ему, что разыскивает человека, которого любит и который некогда занимался этой самой отраслью рудничного дела.
— И вы думаете, что он, возможно, все еще промышляет этим здесь, в наших краях?
— Да.
Не приходилось ли господину Панассаву слышать от других торговцев о неком очень ученом человеке, хромом, с изуродованным лицом?
Мелькиор Панассав отрицательно покачал головой, затем спросил:
— А как его зовут?
— Я не знаю. Должно быть, ему пришлось сменить имя.
— Так у него еще и имени нет! Ну и ну! Тут остается сказать только одно: любовь слепа на оба глаза, и никто ей не указ. Он погрузился в размышления. Лицо его вновь повеселело, но по-прежнему выражало некоторое недоверие.
— Вот что я вам скажу, дорогая вы моя, — наконец заговорил он снова. — Я не хочу обсуждать ваши вкусы и не спрашиваю, почему вы так держитесь за этого вашего возлюбленного, когда на свете полно красивых молодых людей с прямой спиной, прекрасными гладкими щеками, у которых нос растет там, где ему положено, — в середине лица, — и которые гордо носят то имя, которое дали им при крещении Господь Бог и их родители... Конечно, не мое дело читать вам наставления. Вы уже не девочка и знаете, что вам нужно. Но не стоит вам тешить себя иллюзиями. Перевозкой «пинио» на Средиземном море промышляли всегда и будут промышлять впредь. Здешний народ знал это ремесло и без вашего колченогого друга. Да если хотите, уж мой отец перевозил эту штуку и был, как тогда говорили, «рескатором». Ну, он, конечно, был мелкой рыбешкой — не чета нынешнему. Этот новый — прямо настоящая акула. Говорят, что он явился из Южной Америки, куда испанский король посылал его за золотом и серебром из сокровищ инков. Потом он, как видно, решил открыть собственное дело и начал промышлять «пинио». Стоило ему объявиться у нас на Средиземном море, как он тут же проглотил всех мелких торговцев-рескаторов. Либо ты начинал работать на него, либо твое судно топили. Он, так сказать, захватил на этот промысел монополию. Правда, мы тут на это не жалуемся... Дела с тех пор пошли куда лучше. Легче стало торговать, теперь живем — не тужим. В прежние времена, бывало, побегаешь с протянутой рукой, пока раздобудешь на рынке малую толику денег. В обращение они поступали в час по чайной ложке, так что приходилось затягивать пояса — особо не разлакомишься. Когда какой-нибудь купец хотел заключить крупную сделку по поставке с Востока шелков или других товаров, у него часто не было иного выхода кроме как занять деньги у банкиров под ростовщический процент. Турки не желали, чтоб вместо звонкой монеты им платили пустопорожними обещаниями, и были правы. Ну и, конечно, операции такого рода делали все цены на рынке страшно неустойчивыми. Теперь серебро и золото поступают в достатке. Откуда они берутся? А нам это знать ни к чему. Главное, что они есть. Само собой, не всем такое положение нравится. Оно пришлось не по вкусу королевствам и мелким княжествам, которые прежде держались за свою кубышку и коли давали денежки взаймы, так только при условии, что заемщик вернет им впятеро больше. Взять, к примеру, короля Испании, который считает, что все богатства Нового Света принадлежат одному ему, или других государей, помельче, но столь же ненасытных: герцога Тосканы, венецианского дожа мальтийских рыцарей. Всем им пришлось приспосабливаться к нормальной цене денег.
— Короче говоря, этот ваш патрон — прямо-таки спаситель и благодетель!
Лицо марсельца помрачнело.
— Он мне не патрон. Я не желаю иметь никаких дел с этим проклятым пиратом.
— Но если вы занимаетесь перевозкой серебра, а он захватил в этом деле монополию...
— Послушайте, моя голубушка, я вам дам один совет. В этих краях никогда не стоит выяснять, откуда что берется. Человеку здесь незачем дознаваться, ни где начинается веревка, за которую он держится, ни где она кончается. Я, к примеру, беру груз в Кадисе или в другом месте — чаще всего на побережье Испании. Я должен его доставить в христианские колонии в Леванте, причем не всегда в одно и то же место. Я привожу товар, и мне платят либо деньгами, либо переводным векселем, который я могу предъявить к оплате везде в Средиземноморье: в Мессине, в Генуе и даже в Алжире, если мне вдруг взбредет в голову туда прогуляться. Вот и все, на этом мое дело закончено, и Мелькиор Панассав возвращается к себе, на улицу Канебьер.
С этими словами марселец развернул свой платок, ясно давая понять, что он сказал все, что хотел, и больше говорить не о чем.
«Незачем дознаваться, куда ведет веревка, за которую держишься...» Анжелика тряхнула головой. Она не подчинится закону этих краев, где сплелось друг с другом слишком много страстей и противоположных интересов, что и породило нужду в благодетельной забывчивости, в короткой памяти. Нет, она до тех пор не отпустит зажатую в ее руке тоненькую нить, пока та не приведет ее к цели.
Но временами ей чудилось, что ниточка сама ускользает из ее пальцев, превращается в неосязаемое марево и тает, растворяется без следа в небесной лазури. На этом лениво колышущемся море, под палящим солнцем реальность становится легендой, оборачивается зыбкой, недосягаемой мечтой. Анжелике казалось, что теперь она понимает, как родились на здешних берегах античные мифы.
«А что, если я сама гонюсь за мифом... за легендой о пропавшем герое, которого нет более в мире живых... Я пытаюсь разгадать, какой путь мог избрать он в этих краях, где «не стоит ничего выяснять», но меня встречает одно лишь сплетение миражей».
— Вы рассказывали мне очень интересные вещи, господин Панассав, — сказала она вслух. — Благодарю вас.
Прежде чем растянуться на лавке, марселей, сделал рукою величавый жест.
— Мне удалось научиться кое-чему, — снисходительно подтвердил он.
***
Вечером на горизонте показалась гора со снежной, сияющей ослепительной белизной вершиной.
— Везувий, — сказал Савари.
Юнга, взобравшийся по такелажу на мачту, крикнул, что видит парус.
Команда и пассажиры «Жольетт» подождали, пока судно подошло ближе. То был военный корабль, красивая и величественная бригантина.
— Какой у них флаг?
— Французский! — радостно закричал Мучо.
— Подыми флаг Мальтийского ордена, — нахмурившись, приказал Панассав.
— Почему мы не поднимаем наш собственный флаг с королевскими лилиями? — спросила Анжелика. — Ведь это наши соотечественники.
— Потому что я не доверяю соотечественникам, которые плавают на военных судах испанской постройки.
Бригантина, похоже, намеревалась перерезать путь маленькой «Жольетт», По ее фалу взвились разноцветные вымпелы.
Мелькиор Панассав с трудом удержал готовое сорваться с языка ругательство.
— Говорил же я вам! Они требуют, чтобы мы дали им осмотреть наше судно. Это незаконно! Мы находимся в неаполитанских водах, и Франция не воюет с Мальтийским орденом. Наверняка это какой-то пират, бесчестящий наш флаг, — разбойников в здешних краях не перечесть. Подождем еще.
Корабль маневрировал, приближаясь к «Жольетт». На нем убрали часть парусов. Затем Анжелика с изумлением увидела, как французский флаг спускается с его мачты и его место занимает какой-то неизвестный ей штандарт.
— Флаг великого герцога Тосканского, — сообщил Савари. — Это значит, что на судне плавают французы, но они купили право продавать свои трофеи в Ливорно, Палермо и Неаполе.
— Не все еще потеряно, дети мои, — тихо сказал марселец. — Приготовим им потеху, коли они настаивают.
На юте[25] большого корабля стоял дворянин в красном камзоле и шляпе с плюмажем и смотрел в подзорную трубу. Когда он опустил ее, Анжелика увидела, что его лицо закрыто маской.
— Дурной знак, — проворчал Панассав. — Честные капитаны никогда не надевают масок, идя на сближение.
Стоящий рядом с дворянином молодчик с физиономией висельника, должно быть, его помощник, протянул ему рупор.
— Какой везете груз? — крикнул капитан по-итальянски.
— Испанский свинец для Мальтийского ордена, — ответил на том же языке Панассав.
— И больше ничего? — нагло и нетерпеливо спросил тот же голос, перейдя на французский.
Еще аптекарские снадобья, — прибавил марселец тоже по-французски.
Толпу матросов, перегнувшихся через поручни бригантины, чтобы лучше слышать этот допрос, потряс взрыв гомерического хохота. Панассав подмигнул:
— Хорошо, что я сказал им про аптекарские снадобья. Это отобьет у них охоту устраивать нам досмотр.
Однако, посовещавшись со своим помощником, дворянин в красном опять поднял рупор:
— Приказываю вам лечь в дрейф и приготовить ваш судовой манифест. Мы проверим правильность ваших заявлений.
Марселец побагровел от гнева.
— Что он о себе воображает, этот жалкий дешевый пират? Манифест ему подавай! Я ему покажу манифест!
С бригантины спустили на воду каик. В него сели вооруженные мушкетами матросы во главе с помощником капитана, чью и без того неприглядную физиономию еще более безобразила черная нашлепка на глазу.
— Мучо, убавь паруса, — сказал Мелькиор Панассав. — Скайано, будь готов схватиться за кормовое весло, как только я скажу. Дедушка, вы человек куда более ушлый, чем подумаешь, на вас глядя, Подойдите ко мне, да только без спешки — за нами наверняка наблюдают. Повернитесь к ним спиной. Так, хорошо. Вот вам ключ от зарядного ящика. Когда я повернусь к ним носом и они не смогут видеть, что делается у нас на судне, выньте оттуда несколько ядер. Пушка уже заряжена, но может статься, что нам понадобится ее перезаряжать. Чехол с пушки не снимайте — может, они ее еще не заметили.
Паруса «Жольетт» безжизненно обвисли. Она легла в дрейф. Флибустьеры в спущенной с бригантины шлюпке вовсю налегали на весла, то исчезая из виду в ложбинках между волн, то вновь показываясь на гребне, каждый раз все ближе и ближе.
Мелькиор Панассав крикнул в рупор: — Я отказываю вам в праве на досмотр!
В ответ послышался издевательский смех.
— Ну, все, теперь они достаточно близко, — прошептал марселец. — Дедушка, встаньте к штурвалу.
Он уже сдернул со своей маленькой пушки маскировочный чехол. Схватив фитиль, он скусил его, зажег и сунул в казенную часть орудия.
— Ну, будь что будет! Держитесь крепче, дети мои. Громыхнул выстрел, парусник тряхнуло, и всех, кто на нем находился, опрокинуло на палубу.
— А, черт, промазал! — выругался Панассав.
В окутавших его густых клубах порохового дыма он пытался на ощупь вложить в пушку второй заряд.
Ядро упало в нескольких морских саженях[26] от пиратской шлюпки и всего лишь окатило гребцов водой. Пережив мимолетный испуг, пираты обнаружили, что они целы и невредимы, и, разразившись проклятьями, принялись заряжать свои мушкеты.
Продолжающая дрейфовать «Жольетт» представляла собой легкую мишень для противника, далеко превосходящего ее в огневой мощи.
— Хватай кормовое весло, Скайано, скорее, скорее! А вы, дедушка, постарайтесь править так, чтобы мы шли зигзагами.
Ударил мушкетный залп, и по воде вокруг маленького парусника хлестнули пули. Марселей глухо зарычал и схватился за свою правую руку.
— О, вы ранены! — вскричала, бросаясь к нему, Анжелика.
— Ублюдки! Ну, ничего, они мне за это заплатят! Дедушка, вы умеете обращаться с пушкой?
— Я был пиротехником у Сулеймана-паши.
— Хорошо. Тогда закройте казенную часть и приготовьте фитиль. Мучо, возьми штурвал.
Шлюпка находилась уже самое большее в пятидесяти морских саженях от «Жольетт» и была теперь обращена к ней носом. Трудная мишень. Море волновалось, дул порывистый ветер, и оба суденышка: и «Жольетт», и атакующую ее пиратскую шлюпку — швыряло то вверх, то вниз.
— Эй вы, олухи, сдавайтесь! — крикнул разбойник с черной повязкой на глазу.
Все еще держась левой рукой за раненую правую, Мелькиор Панассав обернулся к своим спутникам. Они отрицательно замотали головами.
Тогда он крикнул:
— А вам с вашим вором-капитаном еще никто из провансальских моряков не отвечал: катитесь к черту, дерьмо вы этакое? — Затем поднял палец, делая знак Савари, и тихо скомандовал:
— Огонь!
Парусник содрогнулся от нового выстрела. Когда дым рассеялся, стали видны плавающие на волнах весла, обломки дерева и цепляющиеся за них пираты.
— Браво! прошептал марселец. — А теперь поднимем все паруса и попробуем уйти.
Но в эту минуту корпус «Жольетт» потряс глухой удар. Анжелике показалось, что поручни, на которые она опиралась, тают как масло. Палуба вдруг сделалась холодной и мягкой и начала уходить у нее из-под ног. Рот заполнила соленая морская вода.
Глава 9
Капитан пиратского судна снял свою маску, открыв еще довольно молодое лицо. Его загар красиво контрастировал с серыми глазами и белокурой шевелюрой. Однако на этом лице явственно проступали признаки увядания, придающие ему желчное, сардоническое выражение. Тяжелые мешки под глазами свидетельствовали о пристрастии к излишествам. Виски пирата уже посеребрила седина.
Приблизившись к своим пленникам, он брезгливо оттопырил нижнюю губу.
— В жизни не видал такого жалкого улова. Если не считать этого молодца из Марселя, который сложен довольно недурно, но умудрился-таки заполучить пулевую рану в плечо, то мы имеем всего-навсего двух худосочных мальчишек и двух плюгавых старикашек, один из которых зачем-то перекрасился в негра.
Он схватил Савари за жидкую эспаньолку и со злостью дернул ее.
— Ты что же, старый козел, рассчитывал, что так за тебя больше заплатят? Да будь ты хоть негр, хоть белый, я бы не дал за твой высохший костяк и двадцати цехинов.
Одноглазый помощник, смуглый, приземистый толстяк, указал на старика-аптекаря трясущимся пальцем:
— Это он... это он... пустил ко дну... нашу шлюпку. Бандит стучал зубами от холода в своей насквозь промокшей одежде. Его и троих уцелевших матросов выловили из воды, но пять членов экипажа бригантины «Гермес» нашли свою гибель в сражении с этим маленьким, таким безобидным на вид парусником.
— Он? Неужели? — проговорил капитан пиратского судна, сверля скрюченного старичка своими холодными змеиными глазами. Однако вид у того был столь убогий, что пират не поверил словам помощника.
Он пожал плечами и, отвернувшись от невзрачной компании, состоящей из бедно одетых, промокших до нитки Савари, Флипо, юнги и старого Скайано, обратил свой взор к здоровяку-марсельцу, который лежал на палубе с перекошенным от боли лицом.
— Ох уж эти дурни-провансальцы — на них совершенно невозможно положиться... Думаешь, что они безобидные ребятки, этакие неопасные остряки-самоучки, — и вдруг им что-то ударяет в голову, и они готовы без страха сразиться с целым флотом. Дурак! Зачем ты петушился? Что тебе это дало? Ты сам лежишь раненый, а твой парусник продырявлен ядром. Если бы он не был таким славным суденышком, я пустил бы его ко дну, но думается, что после ремонта я смогу получить за него недурную цену. Ну-с, а теперь займемся этим юным господином, который представляется мне единственным стоящим товаром на этой утлой посудине.
Неторопливым шагом он направился к Анжелике, которую по его приказу поставили поодаль от других пленников. Она тоже дрожала от холода в своем мокром наряде, так как солнце уже клонилось к горизонту и ветер посвежел. Вымокшие, тяжелые волосы свисали ей на плечи.
Капитан разглядывал ее с той же холодной внимательностью, что и остальные человеческие трофеи. Под его пристальным взглядом молодая женщина почувствовала острую неловкость. Она сознавала, что мокрая материя надетого на ней камзола плотно облепила ее тело. Белесые брови пирата сдвинулись к переносице, глаза недобро прищурились. Он глумливо улыбнулся.
— Итак, юноша, вам нравятся путешествия?
Резким движением он выхватил саблю и приставил ее конец к груди Анжелики, виднеющейся в раскрытом вороте рубашки, который она машинально пыталась запахнуть. Она ощутила укол острой стали, но не шелохнулась.
— Так вы храбрец?
Пират нажал на клинок чуть-чуть сильнее. Анжелике казалось, что ее нервы вот-вот лопнут от мучительного напряжения. Внезапно сабля скользнула вниз, рассекла ткань и отвела ее в сторону, обнажив одну белую грудь.
— Глядите, женщина!
Наблюдавшие эту сиену матросы заржали, громко выкрикивая непристойности. Анжелика быстро запахнула разрезанную одежду. Ее глаза горели яростью.
Пират продолжал улыбаться.
— Женщина! Положительно, сегодня на борту «Гермеса» дают комедию. Старик, изображающий негра, женщина, изображающая мужчину, марселец, изображающий героя, и, наконец, наш славный помощник Кориано, изображающий тритона.
Снова грянул дружный хохот, сделавшийся еще оглушительнее при виде унылой физиономии вышепоименованного Кориано — головореза с повязкой на глазу.
Анжелика подождала, пока шум утих.
— И хам, изображающий французского дворянина! — резко бросила она.
Разбойник выслушал оскорбление все с той же улыбкой.
— Ого! Еще один сюрприз! Женщина, которая за словом в карман не лезет! В портах Леванта такой товар весьма редок. Пожалуй, сегодня у нас с вами выдался удачный день, мессиры. Откуда вы, моя красотка? Из Прованса, как и ваши спутники?
Поскольку она не отвечала, он подошел к ней вплотную, положил руку ей на талию и, не обратив внимания на ее попытку отшатнуться, отобрал у нее кинжал и пояс. Взвесив тяжелый пояс на руке с многозначительной улыбкой знатока, он расстегнул его и одну за другой высыпал из него себе на ладонь золотые монеты. Матросы, алчно блестя глазами, придвинулись поближе, однако капитан одним взглядом заставил их вернуться на место.
Он еще раз прощупал пояс и извлек из него пропитанный камедью непромокаемый футляр, а из последнего — переводной вексель. Прочитав текст, он, казалось, был озадачен.
— Госпожа дю Плесси-Белльер? — проговорил он.
И затем, приняв, наконец, решение, отрекомендовался: Позвольте представиться — маркиз д’Эскренвиль.
Изящество его поклона говорило о том, что он получил неплохое воспитание. По-видимому, его дворянство и титул были подлинными. Анжелика начала надеяться, что благодаря их принадлежности к одному сословию он проявит к ней определенное уважение.
— Я вдова маршала Франции, — сказала она, — и еду в Кандию по делам покойного мужа.
Пират улыбнулся холодно, одними губами.
— Меня также называют Ужасом Средиземного моря, — сказал он.
Однако, поразмыслив, он все же велел отвести свою пленницу в каюту, которая, видимо, предназначалась для именитых пассажиров и — прежде всего — пассажирок.
Здесь в старом, обитом гвоздями кожаном коробе, Анжелика обнаружила ворох европейских и турецких женских нарядов, покрывал, фальшивых драгоценностей и туфель.
Она никак не могла решиться раздеться, На этом судне она не чувствовала себя в безопасности. Ей чудилось, что сквозь щели в дощатых стенках каюты за ней наблюдают жадно блестящие мужские глаза. Но промокшая одежда облегала ее тело, будто ледяной саван, и она ничего не могла поделать со своими лязгающими от озноба зубами. В конце концов, Анжелика сделала над собой усилие и стащила с себя мужской костюм. Она с отвращением надела более или менее подходящее ей по росту старомодное, белое, сомнительной чистоты платье и подумала, что наверняка выглядит в нем сущим пугалом. Накинув на плечи испанскую шаль, она почувствовала себя несколько лучше. Затем она легла на койку, свернулась калачиком и предалась мрачным мыслям. От ее слипшихся волос и сырых стен каюты пахло морской водой, и этот солоноватый запах казался ей мерзким до тошноты. У нее было сейчас такое чувство, словно она осталась одна-одинешенька в пустынном море, беспомощная, всеми покинутая, как потерпевший кораблекрушение на утлом плоту. Она сама, своими руками, обрубила швартовы, привязывающие ее к ее прежней блестящей жизни при дворе, но там, на другом берегу, ее никто не ждет и не протянет ей руку помощи... Где сумеет она вновь соединить концы разорванной нити? Если даже предположить, что этот пират-дворянин согласится отвезти ее в Кандию, то что она будет там делать без денег? Единственный, кто мог бы ей помочь, — это Али Мектуб, арабский торговец. Потом она вспомнила, что консульские обязанности исполняет в Кандии какой-то француз. Можно будет обратиться к нему. Она попыталась припомнить, как его зовут. Роше? Поше? Паша?.. Нет, не так...
Послышавшиеся совсем рядом женские крики и плач вырвали Анжелику из оцепенения. Сквозь щели между неплотно пригнанными досками стен в каюту проникали тонкие красные лучи, и когда Анжелика распахнула дверь, в лицо ей полыхнуло алое зарево заката. Солнце, похожее на огненный шар, опускалось в море. Анжелика посмотрела из-под приставленной ко лбу руки. В нескольких шагах от нее два матроса тискали молоденькую девушку, почти ребенка. Один пират держал ее за руки, а второй, не переставая ухмыляться, с жаром ее ласкал.
Анжелика вскипела.
— Отпустите девочку! — крикнула она.
Поскольку пираты не обратили на ее слова ни малейшего внимания, она ринулась к ним и сорвала шерстяную шапку с головы того, который держал руки девушки.
Почувствовав, что с него сняли головной убор, который для матроса составляет такую же неотъемлемую часть его особы, как и его нечесаная и немытая шевелюра, флибустьер разжал руки и протянул их к своей шапке.
— Эй, эй, моя шапка! — закричал он.
— Вот что я с ней сделаю, грязный ты распутник, — отвечала Анжелика, бросая шапку за борт.
Девушка тем временем проворно высвободилась из рук второго пирата и теперь, дрожа как натянутая струна, ошеломленно следила за происходящим. Пираты удивились ничуть не меньше ее. Тупо посмотрев на качающуюся на волнах шапку, они обернулись к Анжелике и ткнули друг друга локтями.
— С ней надо держать ухо востро! — проворчал один. — Это та самая краля, которую мы нынче выудили из моря, та, у которой водилось золотишко. Коли наш маркиз имеет на нее виды...
Они пошли прочь, оставив все как есть. Анжелика повернулась к девочке. Оказалось, что та старше, чем она думала вначале. Ее бледное с большими черными глазами лицо, обрамленное густыми темными кудрями, могло принадлежать двадцатилетней, однако одетое в белое платьице тело было хрупким и тоненьким, как у подростка.
— Как тебя зовут? — спросила Анжелика, не особенно надеясь, что незнакомка ее поймет.
К ее великому изумлению, та ответила:
— Эллис.
Затем она встала на колени и, схватив руку своей заступницы, поцеловала ее.
— Что ты делаешь на этом судне? — задала еще один вопрос Анжелика.
Но девушка вдруг отскочила в сторону, как пугливая кошка, и скрылась в сгущающихся вечерних сумерках.
Анжелика обернулась. С лесенки, ведущей на ют, на нее глядел маркиз д’Эскренвиль, и она поняла, что он стоит там уже давно и видел всю сцену с самого начала.
Он оставил свой наблюдательный пункт и направился к ней. Вблизи было видно, что его глаза горят ненавистью.
— Ах, вот оно что, — проговорил он. — Госпожа маркиза думает, что она все еще среди своих слуг. Она отдает повеления и корчит из себя важную даму. Ну, так я вам покажу, моя милая, что вы не у себя дома, а на корабле флибустьеров.
— В самом деле? Вы полагаете, что я еще этого не заметила? — насмешливо сказала Анжелика.
Глаза маркиза д’Эскренвиля сделались похожи на расплавленную сталь.
— Да она еще и острит! Тебе, видно, кажется, что ты по-прежнему порхаешь по салонам Версаля? Что ты окружена поклонниками, жадно ловящими каждое драгоценное слово, которым ты соблаговолишь их удостоить? Воздыхателями, которые пресмыкаются у твоих ног?.. Которые обращают к тебе свои мольбы? Которые плачут?.. А ты — ты смеешься, насмехаешься над ними, не так ли? Ты говоришь: «Ах, моя милочка, вы же знаете, какой он назойливый. Он меня обожает...» И ты притворяешься, и хитришь, и даришь обольстительные улыбки... Ты все хладнокровно просчитываешь и дергаешь за ниточки своих послушных марионеток... Одному — ласка, другому — томный взор... а того, который более не может быть мне полезен, я за ненадобностью прогоню. Он в отчаянии? Велика важность!.. Он хочет умереть? Ах, как смешно! Ах, ах! О, этот кокетливый смех, терзающий мне слух, — сегодня я заставлю его смолкнуть.
Он поднял руку, как будто хотел ее ударить. Говоря, он так взвинтил себя, что весь дрожал от бешенства и на губах выступила пена.
Анжелика оторопело глядела ему в лицо.
— Опусти глаза, — приказал он. — Опусти глаза, наглая тварь. Здесь ты уже не королева. Теперь ты, наконец, научишься слушаться хозяина... Время капризов и пустых обещаний для тебя прошло. Я тебя вышколю!
Видя, что она продолжает спокойно на него смотреть, он с остервенелой яростью ударил ее по лицу.
— Вы не имеете права! — вскрикнула Анжелика. Д’Эскренвиль усмехнулся.
— Здесь я имею все права. Я могу делать, что пожелаю, с паршивками твоего сорта, которых следует научить покорности... Скоро ты у меня все уразумеешь. Не позднее сегодняшней ночи, моя красотка, ты поймешь раз и навсегда, кто такая ты и кто такой я. — Он схватил ее за волосы, втолкнул в каюту и, захлопнув за ней дверь, повернул в замке ключ.
Вскоре дверной запор снова заскрежетал, оповещая о новом визите. Анжелика встала, готовая ко всему. Однако это был всего лишь капитанский помощник Кориано с фонарем в руке. За ним шел негритенок с подносом. Помощник повесил фонарь на слуховое оконце, приказал негритенку поставить поднос на пол и своим единственным глазом внимательно осмотрел пленницу с головы до ног. Затем указал жирным, унизанным перстнями пальцем на поднос с едой и приказал:
— Ешьте!
Когда он ушел, Анжелика не смогла устоять перед исходящим от подноса аппетитным запахом. Здесь были пирожки с креветками, суп из моллюсков и апельсины. Рядом со снедью стояла бутылка хорошего вина. Анжелика проглотила все до крошки. Подорванные усталостью и волнением, силы ее были на исходе.
Когда она услышала приближающиеся к двери неторопливые шаги маркиза д’Эскренвиля, ей показалось, что сейчас она не выдержит и закричит.
Пират отпер дверь и вошел. Ему пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Рыжеватый огонь фонаря освещал его лицо снизу. Со светлыми глазами, загорелой кожей и сединой на висках он мог бы показаться красивым, если бы не безобразящий его злобный оскал.
— Итак, — сказал он, взглянув на поднос с пустой посудой, — госпожа маркиза изволила счавкать весь свой корм?
Она не удостоила его ответом и с презрением отвернулась. Он положил руку на ее обнаженное плечо. Анжелика отпрянула и, бросившись в глубину каюты, забилась в угол. Она поискала глазами какой-нибудь предмет, пригодный для защиты, но ничего не нашла, Д’Эскренвиль наблюдал за ней со злорадным видом кота, играющего с пойманной мышью.
— Нет, — проговорил он. — Сегодня ты от меня не сбежишь. Сегодня я сведу с тобой счеты, и ты мне за все заплатишь.
— Но я же ничего вам не сделала! — запротестовала Анжелика.
Он засмеялся.
— Не ты, так твои сестры... Какая разница! Ты достаточно сделала другим, чтобы сто раз заслужить наказание. Скажи, сколько их было, тех, которые ползали у твоих ног? Ну, скажи, сколько?
Огонек безумия в его глазах внушал Анжелике панический ужас. Взгляд ее отчаянно заметался в поисках выхода.
— Ну что, ты начинаешь бояться? Это мне уже больше нравится... У тебя поубавилось спеси? Отлично, скоро ты будешь молить меня о пощаде. Я знаю, как это делается!
Он снял с себя портупею и вместе с саблей бросил ее на койку, затем швырнул туда же свой кожаный пояс и с циничным бесстыдством начал расстегивать штаны.
Анжелика схватила первое, что подвернулось ей под руку, — маленький табурет — и кинула в него. Он увернулся, ухмыляясь, подошел к ней и обхватил ее обеими руками. Когда он нагнулся к ее лицу, она укусила его за щеку. — Сука! — крикнул пират.
В бешенстве он схватил ее за руки и попытался свалить на пол. Они боролись яростно и безмолвно в тесном пространстве каюты, и их сплетенные тела гулко ударялись о дощатые стены.
Анжелика чувствовала, что быстро изнемогает. Она упала, и д’Эскренвиль, тяжело дыша, навалился на нее всем телом и придавил ее к полу. Молодая женщина совсем выдохлась, силы оставили ее, и она могла заставить себя только поворачивать голову то влево, то вправо, чтобы избежать прикосновений этой склоненной над ее лицом ухмыляющейся маски.
— Спокойно, спокойно, моя прелесть. Вот ты у меня и поумнела. Дай-ка я рассмотрю тебя вблизи.
Он разорвал на ней корсаж и, довольно хрюкнув, впился губами в ее тело. Охваченная омерзением, она извивалась, пытаясь вырваться, но он еще крепче стиснул ее, раздвинул ее ноги, мало-помалу подчиняя себе это бунтующее женское тело. В момент, когда он приготовился овладеть ею, она изо всех сил рванулась. Пират выругался и обрушил на нее такой жестокий удар, что она завопила от боли. Несколько бесконечных минут Анжелике пришлось выносить его слепое опустошающее неистовство, пока он насыщался ею с громким пыхтением хозяйничающего в своем логове дикого кабана.
Когда он встал, она горела от стыда.
Д’Эскренвиль приподнял ее, изучающе посмотрел на ее мертвенно-бледное лицо, затем снова пихнул ее на пол, и она тяжело повалилась к его ногам.
— Вот такими мне нравятся женщины, — проговорил он. — Для полного совершенства тебе не хватает только одного — слез.
Он привел в порядок свой красный суконный камзол и застегнул поясной ремень. Опираясь одной рукой о пол, Анжелика другой запахнула на груди лохмотья, оставшиеся от платья. Ее светлые волосы, как густая вуаль, свесились на лицо, открыв согнутую шею.
Д’Эскренвиль в последний раз пнул ее носком сапога.
— Ну, плачь же, плачь!
Пока он оставался в каюте, Анжелика не плакала, и только когда он ушел, на лицо ее жгучим потоком хлынули слезы. Она с трудом поднялась и села на край койки. Суровые испытания последних дней и постоянные схватки с озверевшими от похоти человеческими самцами начинали подтачивать ее мужество и стойкость.
В ее мозгу снова и снова несмолкающим сатанинским эхом раздавались слова старого каторжника, услышанные на песчаном корсиканском берегу:
«Трупы — баклану, добыча — пирату, а женщина — всем».
Она все еще продолжала надрывно всхлипывать, когда ближе к середине ночи кто-то начал тихо царапать по двери каюты. Этот нежданный звук вывел Анжелику из овладевшего ею отчаяния.
— Кто там?
— Это я, Савари.