Позолоченная решетка и темно-красные портьеры, закрывающие вход в кормовой шатер, отделяли рай от ада.
Едва Анжелика вышла на палубу, в лицо ей ударил тошнотворный запах каторжников. Прямо под нею ряды одетых в красное тел медленно и мерно сгибались и выпрямлялись, и от их беспрерывного, монотонного качания вперед-назад начинала кружиться голова.
Герцог де Вивонн подал своей гостье руку, помогая спуститься по ступенькам трапа, а затем двинулся впереди по узкому дощатому настилу.
Этот мостик шел почти вдоль всей галеры. По обеим сторонам его зияли зловонные ямы с рядами скамей для гребцов. Здесь не было ни ярких красок, ни позолоты — только грубо отесанное дерево скамеек, на которых гребли скованные по четыре каторжники.
Молодой адмирал медленно шествовал впереди, прогибая в коленях свои на редкость красивые ноги в красных чулках с золотыми стрелками и осторожно ступая изящными туфлями с обтянутыми алой кожей каблуками по липкому от грязи настилу. На нем был синий с широкими красными отворотами камзол, обильно украшенный вышивкой и перетянутый в талии широким белым поясом с золотой бахромой; из-под камзола виднелись жабо и манжеты из дорогих кружев, а на адмиральской шляпе колыхалось такое количество пышных перьев, что на ветру она напоминала гнездо, полное готовящихся взлететь птиц. Время от времени он останавливался для более тщательного осмотра. У расположенного в середине галеры камбуза, где готовилась пища для гребцов, адмирал задержался подольше. Здесь над небольшим очагом были подвешены два громадных, окутанных паром котла с постным овощным супом и рагу из черных бобов — обычной пиццей каторжников.
Вивонн попробовал суп, нашел его отвратительным и счел нужным пояснить Анжелике, что устройство камбуза для гребцов было усовершенствовано лично им.
— Прежние котлы весили пять тысяч фунтов. Они были очень Неустойчивы, и при шквалистом ветре ближайших гребцов нередко ошпаривало кипятком. Я велел доставить на галеру более легкие котлы и установить их ниже.
Анжелика рассеянно кивнула в знак одобрения. Исходящий от каторжников тошнотворный смрад, к которому теперь добавился еще и неаппетитный запах варящегося супа, несколько поколебал ее устойчивость к морской болезни. Однако Вивонн, чрезвычайно обрадованный тем, что она рядом с ним, и гордящийся своим судном, желал показать ей все, ничего не пропуская. Она должна была высказать восхищение красотой и прочностью двух спасательных лодок: большой «фелюги» и меньшего по размерам «каика», а также похвалить удачное расположение у фальшборта небольших, стреляющих каменными ядрами пушек.
Во время плаванья солдатам, участвующим в морских сражениях, приходилось постоянно находиться здесь, рядом с пушками в узком пространстве, зажатом между фальшбортом и расположенными внизу ямами для гребцов. Тут было так мало места, что Солдаты могли только сидеть: либо на досках, либо на корточках. При этом они должны были как можно меньше двигаться, чтобы не подвергать риску равновесие тяжелого корабля. Единственным Доступным им развлечением было осыпать бранью сидящих внизу каторжников и перекрикиваться со стражниками и галерными Приставами. Поддерживать среди солдат должную дисциплину было нелегко.
Затем Вивонн пояснил, что гребцов набирают из уголовных преступников и пленников-чужеземцев.
— Галерный гребец должен обладать большой силой, а звание Убийцы или вора само по себе отнюдь не означает, что у тебя достаточно крепкие бицепсы. Осужденные, которых нам присылают из тюрем, мрут как мухи. Поэтому мы также используем турок и мавров.
Анжелика взглянула на ряд гребцов с длинными светлыми бородами. У большинства из них на шеях висели деревянные крестики.
— Эти люди совсем не похожи на турок, и то, что у них на груди, вовсе не напоминает полумесяц.
— Они считаются турками, поскольку принадлежали туркам как пленники. Это русские, купленные нами у турок. Они отличные гребцы.
— А кто вон те, с черными бородами и большими носами?
— Это грузины с Кавказа, которых мы приобрели у мальтийских рыцарей. А вот настоящие турки. Они завербовались добровольно. Из-за их исключительной силы мы берем их на службу в качестве старших гребцов, и во время плаванья они поддерживают среди каторжников дисциплину.
Анжелика видела под собою сгибающиеся людские спины, обтянутые красными каторжными робами. Затем гребцы откидывались назад, являя взору свои землистые, заросшие бородами лица с раскрытыми от напряжения ртами. И еще острее, чем невыносимый запах пота и нечистот, Анжелика ощутила устремленные на нее волчьи взгляды каторжников, вожделенно пожирающих глазами эту женщину, которая возникла над их ямой, как сказочное видение.
Атлас ее платья переливался на солнце, морской бриз шевелил перья широкополой шляпы. Внезапно более сильный порыв ветра приподнял ее юбку и швырнул край тяжелой вышитой материи прямо в лицо ближайшего к мостику каторжника. Тот резко дернул головой и вцепился в подол зубами.
Анжелика вскрикнула от ужаса, пытаясь высвободить юбку. Каторжники дико захохотали.
Подбежал надсмотрщик с поднятой плетью и, спрыгнув вниз, обрушил град ударов на голову несчастного преступника, однако тот не разжал зубов. Длинные грязные космы, свисающие из-под его зеленой шапки осужденного на бессрочную каторгу, наполовину скрывали блеск жадно глядящих на Анжелику черных глаз. В этих глазах, дерзких и свирепых, читался такой властный, настойчивый зов, что Анжелика смотрела в них словно зачарованная. Потрясенная внезапной мыслью, она побледнела. Кровь отхлынула от ее лица. ЭТИ ЖАДНЫЕ, НАСМЕШЛИВЫЕ ВОЛЧЬИ ГЛАЗА БЫЛИ ЕЙ ЗНАКОМЫ.
В яму спрыгнули еще два стражника. Они схватили каторжника в зеленой шапке, разбили ему дубинками лицо, вышибли зубы и окровавленного вновь бросили на скамью.
— Прошу прошенья, монсеньор! Прошу прощения, сударыня! — повторял отвечающий за смену галерный пристав. — Этот мерзавец хуже всех, отъявленный смутьян и зачинщик. Никогда не знаешь, что он сейчас выкинет.
Вивонн был вне себя от гнева.
— Привязать его на час к бушприту[9]. Несколько погружений в соленую воду остудят его пыл.
Герцог обнял Анжелику за талию.
— Идемте, дорогая. Я сожалею о случившемся.
— Пустяки, — сказала она, взяв себя в руки. — Он меня напугал, но сейчас все прошло.
Они пошли прочь. Внезапно из ямы гребцов раздался хриплый вопль:
— Маркиза ангелов!
— Что он сказал? — спросил Вивонн.
Побелев как полотно, Анжелика обернулась. Вровень с настилом виднелись две скованные руки, тянущиеся в ее сторону, точно ястребиные когти. Из ямы показалось лицо, и внезапно она перестала различать его распухшие, безобразные черты: она видела только одно — черные глаза, глядящие на нее из вдруг ожившего перед нею далекого прошлого.
«Никола!»
Адмирал де Вивонн поддерживал свою гостью до самого кормового шатра.
— Мне следовало быть осмотрительнее с этими собаками, — сказал он. — Безусловно, человек представляет собой неприятное зрелище, когда смотришь на него с мостика над ямой для галерных гребцов. Такие картины не для глаз благородной дамы. Тем не менее, мои прелестные подруги обожают смотреть на гребущих каторжников. Я никогда бы не подумал, что ты такая чувствительная.
— Пустяки, — еле слышно повторила Анжелика.
Ее тошнило так же, как только что тошнило Флипо, когда он, бывший карманный воришка со Двора чудес[10], узнал Никола-Каламбредена, знаменитого разбойника с Нового моста, которого считали погибшим в схватке на сен-жерменской ярмарке и который скоро уже десять лет искупал свои преступления на скамье королевской галеры.
— Дорогая моя, душенька моя, что с вами? Вы кажетесь печальной.
Герцог де Вивонн подошел к Анжелике, воспользовавшись тем, что застал ее в шатре одну. Она стояла над самой кормой, глядя на догорающий над морем закат, и взгляд у нее был настолько отсутствующий, что он оробел.
Она обернулась к нему и сжала руками его крепкие плечи.
— Обними меня, — прошептала она.
Ей хотелось прижаться к здоровому, сильному мужчине, чтобы отогнать воспоминания о нищете и страшном позоре, которые непрестанно терзали ее уже несколько часов. Неумолчные удары гонга, задающие ритм взмахам весел, падали на ее сердце, словно тяжелые капли, пробуждая в нем отзвуки давнего, бесконечного отчаяния и чувства бессилия перед неумолимой судьбой.
— Поцелуй меня.
Он овладел ее губами, и она пылко ответила на его поцелуй. ЕЙ хотелось уйти от своих мыслей, забыть обо всем. Вивонн целовал ее снова и снова, разгоряченный страстью. Его рука скользнула от ее талии к груди, и он затрепетал, ощутив под своими пальцами ее совершенство, которым не успел еще вдоволь насладиться... Анжелика прильнула к нему.
— Нет... послушай меня, моя милая, — вымолвил он, прерывисто дыша, и разжал обнимающие ее руки. — Только не сегодня вечером, сегодня нельзя. Нужно быть начеку... море неспокойно.
Она не стала настаивать. Потершись лбом о его золотой эполет она слегка оцарапала кожу. Эта слабая боль помогла ей овладеть собой.
— Неспокойно? — повторила она вслед за ним. — Будет буря?
— Нет... Но вокруг нас рыщут пираты. Пока мы не пройдем Мальту, нам придется все время быть настороже.
Он снова прижал ее к себе.
— Я не понимаю, что со мною происходит, когда ты рядом. Ты возбуждаешь во мне страсть... и жгучий интерес... Ты так переменчива, так полна тайн и неожиданностей. Совсем еще недавно ты вся сияла, и мы были как покорные бараны перед чарами твоих глаз и твоих улыбок. А теперь ты мне кажешься слабой, будто подавленной какой-то грозящей тебе опасностью, и мне хочется тебя от нее защитить. Ты знаешь, я никогда раньше не испытывал этого чувства... Разве что к детям. Ведь женщины такие стервы!
Он нежно отстранил ее от себя и облокотился на поручни. Клочья пены с гребней волн порой долетали до его лица и смачивали его губы, горящие от поцелуев Анжелики. Он все еще чувствовал прикосновение ее губ к своим, ощущал их сладость. Он жаждал вновь припасть к ним, почувствовать, как они точно нехотя, поддаваясь принуждению, раскрываются, обнажая гладкие сомкнутые зубы, из-за которых готов вырваться смех, эта преграда, воздвигаемая ею перед его нетерпением, делала еще более радостным ее поражение, когда ее прекрасное лицо с закрытыми глазами наконец запрокидывалось и она отвечала на его поцелуй. Женщина, способная так целоваться!.. Женщина, которая смеется и плачет от сердца, без притворства! Ему нравилась ее чувствительность, ее уязвимость, и в то же время он не мог забыть, что она заставила покориться неукротимую Атенаис, сломив ее теми жестокими и коварными приемами, которые используют друг против друга соперницы, сражающиеся насмерть, без всякой пощады. Он больше ее не понимал, и это повергало его в растерянность. Ему захотелось проверить пришедшую ему на ум догадку, и он ласково сказал:
— Я знаю, отчего ты печальна. С тех пор как я вновь тебя встретил, я со страхом жду той минуты, когда ты заговоришь со мной об этом. Ты думаешь о своем сыне, не так ли, о том ребенке, которого ты мне доверила и который утонул во время боя?
Анжелика уронила голову и закрыла лицо руками.
— Да, это так, — сказала она глухо. — Мне тяжело видеть это море, такое синее и прекрасное, которое отняло у меня мое дитя.
— Это несчастье — дело рук все того же проклятого Рескатора. Когда мы обогнули мыс Пассеро, он вдруг бросился на нас, как морской орел. Никто не видел, как он к нам приблизился. На его корабле были подняты только нижние паруса, что позволяло ему долго оставаться незамеченным, так как в тот день на море была очень высокая зыбь. Когда мы его заметили совсем близко, было уже поздно: единственный залп его двенадцати бортовых пушек пустил ко дну две наших галеры, и Рескатор уже послал своих мавров на абордаж галеры «Фламанд». Именно на ней находились все мои слуги и домочадцы, и среди них — маленький Кантор. Наверное, его охватила паника: то ли от воплей закованных в цепи каторжников, барахтающихся в своей яме, то ли от вида мавров с кривыми саблями в руках... Конюший Жан Галле слышал, как он кричал: «Отец! Отец!». Один солдат схватил его, чтобы унести...
— И что было потом?
— Галера разломилась пополам и быстро ушла под воду. Взобравшихся на борт мавров смыло в море. Пираты выловили их из воды, а мы вытащили своих, которые уцелели, держась за обломки. Но почти все мои слуги и домочадцы погибли: капеллан, певцы моей капеллы, четверо дворецких и этот милый ребенок, певший как соловей.
***
Проникший в шатер луч луны осветил лицо Анжелики, и Вивонн увидел, что ее щеки мокры от слез. Он со страстным чувством подумал, что ему нравится видеть ее плачущей, ее, обладающую такой властью над мужскими сердцами. Он смутно помнил давнюю скандальную историю с каким-то колдуном, которого сожгли на Гревской площади.
— Кто был его отец? Кто был тот, кого звал твой сын? — спросил он внезапно.
— Человек, исчезнувший много лет назад.
— Он умер?
— Вероятно.
— Это удивительно — как человек чувствует, что настал его последний час. Даже ребенок понимает, что сейчас ему предстоит умереть.
Он глубоко вздохнул.
— Я очень любил моего маленького пажа... Ты не слишком сердишься на меня из-за него?
Анжелика слегка пожала плечами — в ее жесте сквозило фаталистское смирение перед неизбежным.
— За что мне сердиться на вас, господин де Вивонн? Вы ни в чем не виноваты. Виновата война, виновата жизнь... такая жестокая и такая глупая!
Перед отплытием из Специи, где родственник герцога Савойского устроил в честь французской эскадры пышный прием, Анжелика заметила некоторое усиление мер предосторожности. При всей своей взбалмошности адмирал де Вивонн умел при случае показать себя предусмотрительным и вдумчивым флотоводцем. Пока вторая галера его эскадры отходила от причала, он наблюдал за ее движением из кормового шатра флагмана «Ройяль».
— Броссардьер, немедленно верните ее назад!
— Но, монсеньор, это произведет крайне неблагоприятное впечатление на итальянцев, которые сейчас любуются нашими маневрами.
— Мне совершенно безразлично, что о нас думают эти пожиратели макарон. Для меня очевидно другое — то, чего вы, похоже, не замечаете: у «Дофин» перегружен левый борт, и груз к тому же размещен слишком высоко. Держу пари, что трюм у нее пуст и при самом легком шквале галера перевернется.
Старший офицер пояснил, что все дело в сложенном на палубе запасе продовольствия. Если погрузить его в трюм, все тут же заплесневеет, и прежде всего мука.
— Пусть лучше заплесневеет мука, чем перевернется галера, как это недавно с нами случилось в самом марсельском порту.
Ла Броссардьер исполнил приказание своего командира. От причала отошла еще одна галера — «Флер-де-Лис».
— Броссардьер, велите просигналить им, чтобы гребцы в средней части галеры больше налегали на весла.
— Это невозможно, адмирал. Вы же знаете, что на этих скамьях сидят мавры с того захваченного нами суденышка, которое перевозило замаскированное серебро.
— Опять нам портят обедню эти приспешники Рескатора! И каковы смутьяны! Передайте галерному приставу, чтоб он удвоил их порцию плетей и давал им заплесневелый хлеб и гнилую воду.
— Все это уже сделано, и лекарь даже говорит, что вам следовало бы оставить на берегу некоторых из них — тех, что слишком ослабели.
— Пусть лекарь не лезет не в свое дело. Я никогда не высажу на берег людей Рескатора, и вы отлично знаете почему.
Ла Броссардьер согласился. Стоило пленным матросам Рескатора оказаться на суше, как все они, включая умирающих, словно по волшебству исчезали. У них не было недостатка в сообщниках — очевидно, из-за того, что их главарь выплачивал крупную награду тем, кому удавалось освободить его людей. Все они были отборные моряки, однако, попав в плен, начинали оказывать пассивное сопротивление, более упорное, чем другие пленники.
— А теперь конец каботажному плаванью, — сказал Вивонн, когда все шесть галер вышли из порта.
Анжелика спросила, что означает это выражение, и герцог объяснил, что эскадра выходит в открытое море.
— А, наконец-то! Мы плывем почти десять дней, и я уже начала думать, что галеры способны плыть только вдоль побережья.
— Поднять паруса на грот-мачтах! — крикнул адмирал. Его приказ был передан от галеры к галере.
Матросы взялись за тросы и блоки, подняли реи, поддерживающие свернутые паруса, и те расправились, наполнившись морским ветром. Анжелика впервые оказалась в открытом море.
Оставшийся позади тосканский берег уже скрылся из вида, и вокруг расстилалась одна только морская гладь.
Лишь около полудня раздался крик боцмана:
— Земля!
— Это остров Горгонцола, — пояснил герцог де Вивонн. — Посмотрим, не укрываются ли там пираты.
Выстроившись полукругом, французская эскадра окружила бесплодный каменистый островок, ощетинившийся по берегу высокими утесами, отчетливо выделяющимися на фоне темно-голубого неба.
Однако если не считать трех генуэзских и двух тосканских рыбачьих лодок, чьи хозяева сообща ловили сетями тунца, на острове не обнаружилось никаких следов пиратов. Он был почти совсем гол. Несколько коз объедали редкие, чахлые кусты. Вивонн пожелал их купить, но предводитель рыбаков ответил отказом, сказав, что эти козы — их единственный источник молока и сыров.
— Скажи им, чтобы они доставили нам хотя бы пресной воды, — приказал Вивонн одному из своих унтер-офицеров, который говорил по-итальянски.
— Они говорят, что ее тут нет!
— Тогда перебейте коз!
Прыгая с камня на камень, солдаты ринулись к пасущимся животным и перестреляли их из пистолетов. Вивонн приказал подозвать к себе рыбацкого предводителя, который отказался от денег. Охваченный внезапным подозрением, адмирал велел вывернуть его карманы, и по доскам палубы покатились золотые и серебряные монеты. Вне себя от ярости, Вивонн приказал выбросить рыбака за борт. Тот добрался до своей лодки вплавь.
— Пусть скажут, кто дал им все эти деньги, и мы спустим им несколько сыров и бутылок вина в обмен на их коз. Мы не грабители. Переведи.
Лица рыбаков не выразили ни удивления, ни недовольства. Анжелике они казались будто вырезанными из дерева и закопченными над огнем. От них веяло такой же тайной, как от статуи Черной Девы, которую она видела в маленькой марсельской церкви Нотр-Дам-де-ла-Гард.
— Держу пари, что эти так называемые рыбаки ловят тунца только для отвода глаз и что они явились сюда лишь затем, чтобы сообщить о нашем появлении врагу, который таким образом сможет судить о курсе нашей эскадры.
— Но у них такой безобидный вид.
— Я этих обманщиков вижу насквозь, — с яростью сказал Вивонн, чеканя каждый слог и грозя невозмутимым рыбакам кулаком. — Они служат всем разбойникам здешних мест. Я уверен, что золотые и серебряные монеты им дал Рескатор.
— Вы повсюду видите врагов, — заметила Анжелика.
— Такова моя служба — я охочусь за пиратами. Подошел Ла Броссардьер и показал рукою на заходящее солнце, однако не для того, чтобы привлечь внимание к красоте заката. Багровое небо, по которому скользили длинные фиолетовые, окаймленные золотом облака, внушало ему опасения.
— Через два дня может подуть сильный южный ветер. Давайте приблизимся к берегу — так будет благоразумнее.
— Никогда! — сказал Вивонн.
Побережье принадлежало герцогу Тосканскому, который, клянясь в дружбе с Францией, тем не менее, преспокойно пускал в свой порт Ливорно и англичан, и голландцев, независимо от того, торговали они между собой в данный момент или воевали, и, главное, — привечал берберийцев. Именно в Ливорно находился второй по величине после кандийского невольничий рынок, и, явившись туда, нужно было либо устроить внушительную демонстрацию французской военной мощи, либо закрыть глаза на торговлю людьми. А поскольку его величество предпочитал поддерживать добрые отношения с герцогством Тосканским, французской эскадре приходилось ограничиваться патрулированием островов.
— Мы поплывем прямо на юг, и госпожа дю Плесси сможет удостовериться, что галеры способны не только выйти в открытое море, но и плыть по нему ночью, и даже не на веслах, а на парусах.
Однако ночью ветер совершенно стих, и эскадра продолжала идти на веслах. Тем не менее, вахты на всех судах были из предосторожности усилены. Работала всего одна смена гребцов, и при свете масляных ламп фигуры ходящих по мостику надсмотрщиков отбрасывали на их спины громадные тени. Остальные каторжники лежали, скованные по четыре, на досках у своих скамей. Среди нечистот, покрытые вшами, они спали тяжелым сном смертельно уставших животных.
В кормовом шатре, на другом конце галеры, Анжелика пыталась не думать о том, кто страдает там, в яме, в нескольких шагах от нее. Она больше ни разу не появилась на мостике и не дала знать Никола, что узнала его. Этот каторжник был частью слишком горестной страницы ее жизни. Ужас и мерзость пережитого ею при Дворе Чудес стерли в ее душе воспоминания о том, что их связывало в детстве. Она разорвала в клочья ту страницу и не позволит случайности воскресить в ее памяти уничтоженный текст. Однако медленно тянущиеся часы плавания были для нее пыткой, и ей не терпелось поскорее прибыть в Кандию.
В темно-синей ночи море как будто слабо светилось — это в волнах отражались огни галер, медленно следующих за флагманом. При каждом взмахе весел с них стекали посверкивающие струйки воды. На кормах были зажжены фонари — огромные, в человеческий рост сооружения из позолоченного дерева и венецианского стекла, в каждом из которых за ночь сгорало двенадцать фунтов свечей.
Анжелика услышала, как лейтенант де Мильеран докладывает адмиралу, что солдаты жалуются, недовольные необходимостью ночевать на судне. Они провели весь день сидя, тесно прижатые друг к другу, а теперь им предстояло мучиться в этом неудобном положении еще и ночь.
— На что им жаловаться? — удивился Вивонн. — На них нет цепей, сегодня вечером их накормили рагу из козлятины. Война есть война. Когда я был полковником королевской кавалерии, мне случалось спать в седле и с пустым желудком. Им просто следует приучить себя спать сидя. Все зависит от привычки.
Анжелика начала укладывать на диване подушки. Негритенок Вивонна подошел, чтобы ей помочь. Требовать услуг от Флипо было бесполезно — его скрутила морская болезнь.
Негритенок с бонбоньеркой следовал за Вивонном постоянно, словно маленькая тень. Чревоугодие Мортемаров было общеизвестно, и приятная полнота молодого герцога объяснялась его чрезмерным пристрастием к сластям. Беспрестанно грызя засахаренные орешки и рахат-лукум, Вивонн обдумывал, как избежать во время плавания неприятных случайностей. Он посоветовал своим офицерам немного отдохнуть, и те сейчас спали на брошенных на пол тюфяках, однако сам не последовал их примеру. Он казался чем-то озабоченным и, несмотря на поздний час, приказал вызвать к себе главного комендора. Освещенный фонарем, на корме появился немолодой моряк с седеющими волосами.
— Готовы ли к бою ваши пушки?
— Монсеньор, пушки проверены и смазаны, и я велел перегрузить с баржи на галеры часть зарядных картузов, пороха и ядер.
— Отлично. Возвращайтесь на свой пост. Броссардьер, друг мой...
Вырванный из объятий сна, старший офицер эскадры снова надел парик, расправил манжеты и почти тотчас предстал перед своим адмиралом.
— Сударь?
— Возьмите на себя труд разъяснить шевалье де Клеану, что его баржа должна постоянно находиться в центре эскадры, а не с краю. На ней хранится весь наш запас пороха и ядер, и необходимо, чтобы они бесперебойно доставлялись на суда, если нам придется вести длительный пушечный огонь. И вызовите ко мне начальника стрелкового арсенала.
Тот явился.
— Обеспечьте раздачу мушкетов, пуль и пороха и, главное, не спускайте глаз с десяти камнеметных бортовых орудий. Не забывайте, что, поскольку у нас всего по три носовые пушки на каждой галере, единственной реальной защитой судов в случае внезапной атаки будут камнеметы и мушкеты.
— Все готово, монсеньор. Во время последнего смотра боевой выучки мы четко определили место каждого участника боя.
Вскоре после начальника стрелкового арсенала из мрака вынырнул мэтр Савари и объявил, что селитра в его аптекарском сундучке стала влажной и это предвещает изменение погоды в течение ближайших суток.
— Мне нет нужды в вашей селитре для того, чтобы определить погоду, — недовольно проворчал Вивонн. — Если она испортится, то это произойдет не вдруг, и надо полагать, что до тех пор на поверхности моря кое-что все же изменится.
— Скажите, монсеньор, вы боитесь, что на нас нападут?
— Мэтр аптекарь, да будет вам известно, что офицер военно-морского флота Его Величества НЕ БОИТСЯ НИЧЕГО. Можете сказать, если уж вам так хочется, что я ожидаю вражеского нападения, и возвращайтесь к своим склянкам.
— Я хотел спросить вас, монсеньор, могу ли я поместить бутыль с моим драгоценным мумие в безопасное место в каюте офицерского совета. Если какое-нибудь шальное ядро ее разобьет... — Да, да, можете делать все, что вам угодно. Герцог де Вивонн подошел к Анжелике и присел рядом с нею на диван.
— Я сильно взбудоражен, — сказал он. — Чувствую — что-то должно произойти. Со мною всегда так было. Когда я был ребенком, в грозовые вечера к моим пальцам притягивало мелкие предметы. Что бы мне такое сделать, чтоб успокоиться? — Он послал да одним из своих пажей, и тот принес лютню и гитару. — Я спою несколько песен в честь этой звездной ночи и любви к дамам.
Брат Атенаис де Монтеспан обладал красивым голосом, несколько высоким, но приятного тембра. Сегодня он был в ударе, и ему великолепно удавались итальянские песни. Стало веселее. Большие, рассчитанные на час песочные часы пришлось перевернуть дважды, прежде чем герцог кончил петь. Едва затих его голос, как тишину заполнил мощный, низкий звук, похожий на рев вдруг налетевшего из-за горизонта штормового ветра. Затем этот звук замер, чтобы тут же послышаться снова, уже тише, и более не смолкал, глубокий и сильный, то разрастаясь, то затихая. У Анжелики побежали по спине мурашки.
— Слушайте, — прошептал граф де Сен-Ронан. — Каторжники поют!
Они пели без слов, не разжимая губ, хором в четыре голоса, и их пение далеко разносилось над морем, звучное, как трубный зов морской раковины, долгое, бесконечное, захлестывающее душу волнами беспредельного отчаяния. Затем послышался одинокий голос, звонкий и еще молодой, поющий припев этой печальной народной песни:
Мне матушка твердила:
Смири свой нрав, сынок,
Не то тебя, мой милый,
Упрячут под замок.
Я матушке не верил,
И хоть я честно жил,
А все ж меня к галерам
Судья приговорил...
Песня смолкла. В наступившем безмолвии еще громче показался плеск ударяющихся о корпус галеры волн. Раздался крик матроса:
— В пяти лье, один румб справа, огни неизвестного происхождения!
— Боевая тревога! Погасить фонари! Оставить только ходовые огни! Четырем отделениям гвардейцев — боевая готовность!
Вивонн схватил подзорную трубу, долго молча смотрел в нее, а затем передал Ла Броссардьеру. Тот посмотрел и высказал свое суждение:
— Мы приближаемся к северной оконечности Корсики. Я думаю, этот огонь зажжен на лодке, ведущей ночной лов тунца. Он нужен, чтобы загнать рыбу в центр небольшой рыбацкой флотилии, раскинувшей здесь свои сети. Возьмем на них курс?
— Нет. Корсика принадлежит Генуе, и кроме того, берберийцы никогда или почти никогда не укрываются в бухтах корсиканского побережья. Корсиканцы так рьяно охраняют свою самобытность, что не пускают чужаков к себе в гавани. Все моряки — и законные каперы, и пираты — придерживаются правила обходить этот остров стороной. Так что будем следовать плану, намеченному перед отплытием, и нанесем визит на остров Капрера, владение герцога Тосканского, где, в отличие от Корсики, часто ищут убежище турецкие пираты.
— Когда мы дойдём до него?
— Если погода не испортится, то на рассвете, Броссардьер, вы ничего не слышите?
Они прислушались, С одной из далеких галер донеслось протяжное завывание. Потом оно резко оборвалось. Вивонн выругался.
— Эти собаки-мавры воют на луну!
Ла Броссардьер, имевший многолетний опыт плаваний в водах Леванта[11] и знакомый с арабскими обычаями, заметил:
— Они вопят от радости. Это их победный клич.
— От радости? Победный клич? Положительно, сегодня ночью гребцы чересчур взбудоражены.
С носового наблюдательного пункта явился адъютант.
— Монсеньор, командир носовых наблюдателей поднимался сейчас на марс[12]. Он просит вас посмотреть через вашу подзорную трубу на то место, откуда только что, похоже, кто-то подавал сигналы.
Вивонн вновь поднес к глазам подзорную трубу. Ла Броссардьер воспользовался биноклем.
— По-моему, наблюдатель прав, — сказал он. — Сигналы подаются с корсиканской горы Рильяно, вероятно, для того, чтобы рыбацкая флотилия внизу возвращалась к берегу.
— Да, вероятно, — согласился адмирал с некоторым сомнением в голосе.
В это время завывания гребцов послышались снова. Они доносились оттуда же, откуда и в первый раз, — с галеры «Дофин». В шатер опять вошел Савари и, подойдя к Анжелике, доверительно сообщил:
— Мое мумие в безопасности. Я обложил бутылку соломой и сетями. Надеюсь, она не разобьется. Вы слышали, как мавры с «Дофин» кричат от радости? Им что-то передали с побережья с помощью световых сигналов.
Услышав последние слова, Вивонн схватил аптекаря за старомодные, фасона времен Людовика XIII, брыжи.
— Что им передали?
— Этого я не могу сказать, монсеньор. Мне неизвестен код этих сигналов.
— Почему вы думаете, что они были адресованы маврам?
— Потому что это были турецкие ракеты, монсеньор. Вы заметили голубые и красные огоньки? Я знаю, что это такое, так как работал пиротехником у начальника турецкой артиллерии я Константинополе. Я изготовлял эти ракеты из пороха и солей некоторых металлов, которые при сгорании дают пламя различных цветов. Секрет их изготовления пришел из Китая, но сейчас они применяются во всех странах ислама. Вот поэтому я и думаю, что это турки или арабы подавали сигналы другим туркам или арабам, а поскольку до самого горизонта я не вижу иных мусульман, хроме тех, что на ваших галерах...
— Вы слишком далеко заходите в ваших умозаключениях, мэтр Савари, — с досадой сказал герцог.
К борту галеры подплыл освещенный двумя фонарями каик, Ла Броссардьер тут же крикнул, чтобы матросы на нем потушили огни. Из наступившей темноты послышался голос:
— Монсеньор, у нас на «Дофин» неприятности. Огни на горе взбудоражили мавров на скамьях в средней части галеры.
— Тех самых, которых мы взяли в плен на фелюге, перевозившей контрабандное серебро?
— Да, монсеньор.
— Так я и думал, — процедил адмирал сквозь зубы.
— Один из них все время вскакивает на скамью и выкрикивает какие-то заклинания.
— Что он кричит?
— Не могу вам сказать, монсеньор. Я не понимаю по-арабски.
— Я понимаю, — подал голос Савари. — Он кричал: «Наше освобождение близко!» Именно на этот крик, похожий на зов муэдзина, другие мавры отвечали воплями радости.
— Приказываю схватить и казнить смутьяна!
— Как, монсеньор? Через повешенье?
— Нет. У нас на это нет времени, и к тому же вид его тела, болтающегося на рее, может побудить к действиям других фанатиков. Всадите ему пулю в затылок, а труп бросьте в море. Каик отошел. Немного погодя прогремели два выстрела.
***
Анжелика плотнее запахнула плащ. Ей было холодно. Дул внезапно поднявшийся ветер.
Адмирал еще раз оглядел побережье, однако все опять было покрыто тьмой.
— Поднять паруса! Грести всем трем сменам! Если повезет, к утру мы будем около Капреры. Там возьмем на борт коз — их на этом острове уйма, — наберем пресной воды и запасемся апельсинами.
Анжелика думала, что не сможет заснуть, однако ей все же удалось ненадолго забыться, потому что внезапно она осознала, что уже начинается день.
На фоне перламутрового рассветного неба из воды поднимался остров. Он заслонял собою восходящее солнце и, окруженный с трех сторон бледно-золотистым с голубовато-сиреневым отливом небосводом, казался сплошной мутно-синей громадой, отражающейся в почти неподвижной поверхности моря.
Анжелика увидела, что кроме нее в шатре никого нет. Она расправила юбку, привела в порядок волосы и вышла подышать свежим утренним воздухом. Офицеры штаба были на носу. Молодая женщина в нерешительности остановилась перед мостиком, идущим над скамьями гребцов. Заметив ее, лейтенант де Мильеран любезно поспешил ей навстречу и провел на нос галеры.
Герцог де Вивонн, явно пребывающий сегодня в отличном расположении духа, протянул Анжелике подзорную трубу.
— Поглядите, сударыня, какой очаровательный, приветливый остров! Обратите внимание — у подножья этих вулканических скал не видно пены прибоя. Это означает, что мы подойдем к берегу при полном безветрии и нам ничто не помешает.
Приноровившись наконец к подзорной трубе, Анжелика вскрикнула от восторга. Перец нею открылась маленькая бухта с глубокой лиловой водой. Над бухтой резвились чайки.
— А что это такое — тот яркий огонек слева? — спросила она. Не успела она произнести эти слова, как огонек взвился в небо и, потухая, вновь опустился на землю.
Офицеры переглянулись. Мэтр Савари невозмутимо сказал:
— Еще одна сигнальная ракета. Вас здесь ждут.
— Приготовиться к бою! — крикнул в рупор Вивонн. — Комендорам — занять места у пушек! Мы пробьем себе дорогу! Какого черта, у нас же целый флот!
Перекрывая шум ветра, с галеры «Дофин», идущей впереди, довольно близко от флагмана, послышался вой гребцов.
— Заткните глотку этой сволочи!
Однако тотчас вслед за этой командой пронзительный, заглушающий все остальные шумы голос монотонно затянул:
— Ля-илляхи-илла-Алла, Ва-Мохаммадун-расулу-Алла[13].
Наконец все смолкло. Герцог де Вивонн продолжал отдавать приказы:
— Сигналить сбор! Выстраиваемся сообразно величине и маневренности судов. Надо постараться, чтобы баржа все время находилась в центре, так как на ней — боеприпасы для нашей артиллерии. Я также пойду в центре, недалеко от баржи, чтобы следить за обстановкой. Галеры «Дофин» и «Фортюн» пойдут в авангарде, «Люронн» — на левом фланге. Три остальные галеры следуют полукругом сзади.
— Флаг на скале! — крикнул впередсмотрящий. Вивонн посмотрел в подзорную трубу.
— Там два флага. Один белый, но полотнище не надето на древко — его держит в руках человек. Таким сигналом объявляют войну христиане. Второй флаг красный, с белой каймой, а герб на нем... Как странно: мне кажется, я вижу герб Марокко. Да это... это неслыханно!
— Я понимаю, что вы имеете в виду, монсеньор. Среди берберийцев не заведено поднимать флаг заранее, и они никогда не подымают рядом со своим знаменем белого флага. Белым флагом как сигналом объявления боевых действий пользуются только христиане.
— Ничего не понимаю, — задумчиво сказал Вивонн. — Хотел бы я знать, кто наш противник.
Несмотря на волнение на море, галеры сблизились, идя одна за другой с частично убранными парусами, и начали выстраиваться в боевой порядок, держа курс на скалу у входа в бухту.
В эту минуту перед эскадрой появились две турецкие фелюги. Это были всего-навсего парусные лодки, но у них было некоторое преимущество перед галерами — ветер дул им в корму.
Адмирал передал свою подзорную трубу Ла Броссардьеру, а тот, взглянув на фелюги, предложил ее Анжелике. Однако она уже воспользовалась другой трубой, старой и очень длинной, в позеленевшем медном корпусе, которую извлек из своего багажа мэтр Савари.
— Я вижу в этих лодках только негров и несколько грозных на вид мушкетов, — сказала она.
— Это вызов, и вызов наглый! Вивонн принял решение:
— Поручите «Люронн» — она у нас самая легкая — догнать их и потопить. У этих олухов даже нет пушек!
Получив сигнал, «Люронн» ринулась в погоню за фелюгами. Вскоре бухнул пушечный выстрел. Анжелика поспешно сунула подзорную трубу Савари и заткнула руками уши.
Ядро не попало ни в одну из фелюг. Они уходили в открытое море.
Вот они оказались на линии огня «Конкорд» и «Флер-де-Лис», и те, соблазненные легкой добычей, изменили курс, чтобы ближе подойти к мишени. Прогремело еще несколько пушечных выстрелов.
— Попали!
Треугольный парус одной из фелюг лег на воду. Через несколько секунд ее корпус с экипажем исчез под водой. На гребнях волн замелькали черные головы уцелевших. Вторая фелюга попыталась развернуться, чтобы подплыть к ним, однако в нее полетели ядра с взявших ее в клещи «Флер-де-Лис» и «Конкорд», и она была вынуждена опять обратиться в бегство.
— Браво! — сказал адмирал. — Приказываю всем трем галерам вновь взять курс на вход в бухту.
Галеры, отошедшие уже довольно далеко, начали разворачиваться. Из-за волнения на море этот маневр удавался им с трудом. Предначертанный адмиралом боевой порядок несколько смешался.
В это время с грот-мачты раздался громкий крик впередсмотрящего:
— По правому борту военный шебек[14]! Он нас атакует!