Глава 4
Следующую ночь Анжелика провела на борту одной из стоящих в гавани галер Меццо-Морте.
Явилась Фатима-Мирей и предложила свои услуги.
Анжелика отдала ей один из своих браслетов и попросила старуху остаться на ночь в ее каюте. Ей было не по себе от присутствия злобных и ревнивых кадетов в желтых тюрбанах, которые охраняли галеру. Старая провансалка легла на циновку, загородив дверь своим телом. Выбившаяся из сил Анжелика заснула как убитая. На следующий день старуха сошла на берег и вернулась только вечером, в сильном возбуждении. В городе царило ликование. Утром в гавань неожиданно вошли двадцать кораблей, которые считались погибшими. Это было все, что осталось от огромного флота, отплывшего из Алжира два года назад для экспедиции в самое большое на свете море, то море, к которому нужно идти под огнем испанских пушек через пролив между Сеутой и Гибралтаром. Дали великого океана поглотили берберийцев, но теперь они возвратились, насмотревшись удивительных вещей в краю туманов, из которых подымаются ледяные горы. Они рассказывали о скованной льдом земле, где ничто не движется и где в бесконечной ночи в небе вертятся три солнца в розово-голубых ореолах. Множество кораблей погибло там от сатанинских бурь, когда все джинны ветров собирались вместе, чтобы раскалывать корпуса судов, словно ореховую скорлупу. И тем не менее, те берберийские моряки, что спаслись, привезли с собой семьсот рабов — все население колонии, которую учредил в Исландии датский король.
Весь Алжир явился посмотреть на эти существа с дальнего севера, с белой, как снег, кожей и волосами, подобными лунному свету. Обнаженные, жмущиеся друг к другу женщины с развевающимися на фоне синего моря неправдоподобно светлыми волосами напоминали выловленных из родной стихии русалок. Но, описывая их Анжелике, старая провансалка скептически качала головой. Они курносые, говорила она, у них нет ни бровей, ни ресниц, а глаза гноятся и явно не приспособлены к слепящему африканскому солнцу. К тому же после кошмарного плаванья они сделались тощими, как скелеты. Когда пройдет первый порыв любопытства, их не смогут продать даже по сотне патагонов[46] за голову. Невозможно себе представить, чтобы добрый мусульманин, всегда немного суеверный, с охотой положил к себе в постель такую вот холодную, как ледышка, отупелую размазню. Мужчинам магометанской веры нужны женщины в теле, с горячей кровью, упруги ми мышцами и ненасытным темпераментом, никогда не устающие от любовных трудов, — словом, такие, какой в дни своей молодости была сама Фатима. Аллах свидетель — ее мужу приходилось так усердствовать, чтобы ее ублажить, что у него пропадала всякая охота бегать за другими. Да, она хорошо знает здешних жеребцов — они очень падки на белотелых и светловолосых женщин, однако не чересчур белотелых и не слишком уж белобрысых. Анжелика в точности соответствует их идеалу. Наверняка именно поэтому ее почтили тут особым обхождением, отчего чуть было не разгорелась ссора между алжирскими раисами и турецкой администрацией. Но в это время возвратились храбрые мореплаватели, побывавшие в Исландии, и отвлекли внимание на себя. Фатиме очень хотелось бы узнать, кто же то важное лицо, для кого Меццо-Морте предназначил свою пленницу.
— Меня не продадут, так как я должна заплатить выкуп, — твердо сказала Анжелика.
— Одно другому не мешает, — наставительно заметила старая вероотступница.
На следующий день в городе начались приготовления к какому-то большому празднеству. Быть может, она, Анжелика, знатная пленница великого адмирала Алжира, тоже должна будет на нем присутствовать? Она не находила себе места от нетерпения — с калабрийским ренегатом она больше не виделась, а между тем ей хотелось наконец точно узнать у него, какую участь он ей уготовил. Здесь, на этом похожем на дворец корабле, ее стерегли еще крепче, чем в тюрьме, расположенной на берегу. Меццо-Морте хвалился, что конструкцию этого судна он придумал сам, взяв от итальянского галиота большую плотность вооружений и мощную артиллерию, от старинной галеры — ее восемь пар весел, а от алжирского шебека — его низкие борта, хотя, в отличие от шебеков, у адмиральского корабля было не три, а две мачты.
При всем его сходстве с плавучим дворцом, это был прежде всего мощный военный корабль. К нему была придана фелюга для проведения учений. И днем, и ночью оба судна охранялись удвоенными караулами из свирепых кадетов в желтых тюрбанах. Они находились в состоянии постоянной боевой готовности и могли сняться с якоря и отплыть в течение нескольких минут в том случае, если в городе вдруг вспыхнет бунт рабов, — а его всегда можно было ожидать, поскольку невольников-христиан здесь было тридцать тысяч, — или если синдикат раисов, могущественный «таиф», решив, что великий адмирал его больше не устраивает, попытается его свергнуть. Мог восстать и гарнизон турецких янычар, грозных воинов, которые уже много раз убивали либо пашу, либо дея, либо того, кто занимал должность адмирала, дабы в очередной раз добиться повышения своего жалованья или права участвовать в дележе корсарской добычи.
Меццо-Морте правил на вулкане, и он это понимал. Собственно, именно поэтому он и продолжал оставаться у власти. Он предусмотрел все. Отгороженная алжирская гавань, сооруженная в XVI веке знаменитым Барбароссой[47], стараниями адмирала была заминирована, и в случае чрезвычайной опасности караульные имели приказ взорвать ее, в то время как сам Меццо-Морте со своими нагруженными богатствами кораблями беспрепятственно выйдет в море и отправится искать счастья в других краях.
Сжавшиеся вокруг Анжелики клещи замыкал гористый полуостров, где размещалась крепость — штаб-квартира военного флота Алжира с бесчисленными пушками на стенах и огромным, гарнизоном. Сегодня утром у подножия цитадели было людно и оживленно. Две вереницы рабов, сопровождаемых стражниками, тащили туда брусья, мачты и доски и возводили из них некое подобие трибуны, как будто с крепостной стены зрителям предстояло любоваться регатой, проводимой в акватории алжирского порта.
На борту плавучей тюрьмы, где содержалась Анжелика, приготовления к празднеству также шли полным ходом. Все кадеты надели парадную форму: светло-желтые шелковые тюрбаны, такого же цвета шаровары, зеленые кафтаны, красные турецкие туфли, а вместо простого ножа у каждого красовался кинжал или сабля. Самые старшие были вооружены мушкетами с прикладами, инкрустированными золотом и серебром.
Некоторые из юных подчиненных Меццо-Морге перебрасывались шуточками, показывая друг другу на два больших баркаса, которые только что бросили якорь в середине рейда. Мачты баркасов были соединены привязанным к их верхушкам горизонтальным брусом. Вместе две мачты и брус составляли остов некоего плавучего портика или триумфальной арки, через которую могли бы проплыть, идя в ряд, три лодки, однако не смогла бы протиснуться фелюга. Анжелика гадала, для встречи какого гостя предназначалось это незатейливое сооружение. Взгляды, бросаемые в его сторону кадетами в желтых тюрбанах, вселяли в нее тревогу. Наконец она увидела свою знакомую — старую рабыню Фатиму, которая весело поднималась на борт по трапу. Ее глаза возбужденно блестели над закрывающей лицо черной чадрой. Как она и предполагала, «именитую пленницу» тоже поведут смотреть на предстоящее зрелище. Впрочем, на него созвали всех рабов, даже тех, кто томился в «мазморе», подземной тюрьме, — а среди ее узников были и такие, кто не видел солнечного света уже много лет.
За Мирей-Фатимой следовали два невольника, несущие большой тюк. В нем Анжелика обнаружила платья, купленные ею на Мальте, и несколько других, еще более красивых, взятых алжирцами с захваченных и разграбленных европейских судов.
***
Вскоре молодая француженка уже сидела на одной из покрытых коврами, расположенных амфитеатром скамей, которые рабы установили утром на самой высокой части крепостной стены. Рядом с Анжеликой сидел великан-негр, одетый с царским великолепием и очень похожий на одного из трех волхвов с картинки в Евангелии. С его широких плеч красивыми складками ниспадал белый плащ из верблюжьей шерсти, на котором разными цветами, с преобладанием ярко-красного, густо-зеленого и черного, были вытканы и вышиты геометрические узоры. Из-под этого необычного плаща, поражающего безупречным вкусом и строгой красотой, был виден длиннополый алый кафтан, застегнутый на множество маленьких пуговиц и расшитый золотыми арабесками. В соседстве с ярко-алой материей кафтана еще более темным казалось черное с синеватым отливом лицо негра, обрамленное высоким, туго намотанным тюрбаном из белого шелка, несколько витков которого проходили под подбородком. Тюрбан был стянут лентой золотого шитья, выглядевшей как диадема. Перехватив взгляд Анжелики, которая, словно зачарованная, смотрела на своего величественного соседа, негр встал и отвесил ей низкий поклон. У него было тонко очерченное лицо с часто встречающимся среди семитских народов орлиным носом и слегка впалыми щеками.
— Вы, кажется, любуетесь моим плащом, — сказал он.
Услышав эту фразу, произнесенную с некоторой запинкой по-французски, Анжелика вздрогнула от неожиданности, однако приятный, немного высоковатый голос негра произвел на нее успокаивающее впечатление.
— Да, — ответила она. — Ваш плащ похож на знамя крестоносцев.
Умное лицо негра слегка сморщилось, и его прихотливо изогнутые губы дрогнули в едва уловимой улыбке. Он снова сел на свои подушки, скрестив ноги по-турецки, и с приветливым, учтивым видом сказал:
— Я уже давно не говорил на вашем языке и надеюсь, что вы извините меня за мой французский, благородная дама... Я не говорил на нем с тех пор, как умер обучивший меня ему иезуит, человек весьма известный и высокоученый, которого Аллах позволил мне встретить, дабы я мог усовершенствовать мои познания... Среди христиан мы предпочитаем французов фанатичным испанцам. Их разум ближе к той радостной мудрости, которая угодна в людях Аллаху... Вы говорите, что моя скромная джеллаба похожа на знамя крестоносцев? Между тем ее выткала для меня в Судане, в верховьях Нила, моя высокочтимая матушка. Она надела на ткацкий станок первую нить через восемь дней после моего рождения и начала ткать плащ, который я должен был надеть по достижении возраста мужчины. С незапамятных времен все суданские женщины умеют ткать эти узоры. Ваши христиане-крестоносцы скопировали их на своих знаменах, ибо были восхищены их красотой.
Анжелика кивнула. Ей было не до полемики по поводу происхождения восточных и западных ткацких узоров, однако личность суданца ее привлекала. Его нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом. У него был мягкий, открытый взгляд, исполненный глубокой мудрости и доброжелательности и свидетельствующий о том, что этот человек не лишен чувства юмора. Чтобы не раздражать его, Анжелика заметила, что он очень хорошо говорит по-французски, и этим ограничилась.
— Я всегда получал удовольствие от бесед с французами, — сказал он. — Они люди приятные и не гордецы, однако у них есть один большой недостаток — они христиане.
Анжелика ответила на это, что христиане, напротив, убеждены, что большим недостатком язычников, иудеев и мусульман является то, что они не христиане, однако сама она, будучи женщиной, сознает, что религиозные споры не по ее части. Похожий на царя-волхва негр одобрил такое проявление скромности. Слабому женскому разуму не следует опрометчиво вторгаться в глубины богословия.
— Я желал стать священнослужителем, — признался он затем, — однако Аллах судил иначе. Он отдал под мое начало паству особого рода — и ею труднее управлять, чем овцами, которых я пас в детстве.
— Вы были пастухом?
— Да, прекрасная Фирузэ.
Анжелика содрогнулась. Неужели этот человек — ясновидец? Как он узнал, что некогда персидский князь, приехавший во Францию как посол, называл ее Фирузэ, что по-персидски означает «бирюза»? Эта мысль потянула за собой воспоминания о Версале, о ревности короля к шахскому послу, и Анжелика подумала о том, какая пропасть отделяет ее от совсем еще недавней жизни французской придворной дамы. У многих ли из рабов, что собрались внизу, на алжирской пристани, разрыв между их прошлым и настоящим так велик? Стоял удушающий зной. Толпа мавров в белых одеждах с рыжими пятнами выкрашенных хной бород и коричневыми — лиц все прибывала, словно океанский прилив. Впереди колышущейся линией двигались пленники-христиане, выделяясь своей серовато-бледной кожей и пестрыми отрепьями. Некоторые из них были закованы в цепи. Множество людей стояло также на крышах домов и в проемах между зубцами крепостных стен.
Воцарилась тишина. Из принесенного носильщиками портшеза с трудом вылез роскошно одетый толстяк и уселся на скамью трибуны. Его сопровождали два человека, вся одежда которых состояла из красных саванов, а снаряжение ограничивалось перекинутыми через плечо длинными черными шнурами.
— Это его превосходительство дей Алжира, — сказал гигант-негр, по-дружески наклонившись к Анжелике. — Он родственник турецкого султана и удостоен великой чести иметь в своей охране двух «немых из Сераля», принадлежащих к знаменитой когорте душителей.
— Почему они называются душителями? Что они делают?
— Они душат, — ответил негр с легкой усмешкой, — поскольку именно в этом и заключается смысл их существования.
— А кто их жертвы?
— Этого никто не знает, потому что они немы. У них вырваны языки. Такие слуги очень полезны. У моего господина они есть тоже.
Анжелика подумала, что ее собеседник, скорее всего, высокопоставленный берберийский дипломат. Может быть, он посол Судана, о котором он упоминал в разговоре? Дей низко ему поклонился. Появившийся вскоре Меццо-Морте также согнулся в глубоком поклоне, приложив руку к тюрбану. Адмирал алжирского флота шествовал впереди самого паши, и эта наглость вызвала гримасу ярости на физиономии паши Сали Хасана, которому поневоле пришлось идти вторым.
Трое повелителей Алжира расселись на скамьях в окружении роты турецких янычар в алых кафтанах и тюрбанах, роты алжирской милиции, роты городской стражи и их командиров. Вслед за деем, пашой и адмиралом начали усаживаться богатые горожане — честные торговцы рабами — и самые видные из корсарских раисов.
Внезапно воздух огласился мощным многоголосым воплем. Взгляды зрителей обратились к берегу бухты, где появился отряд всадников-турок. Перед всадниками шли турецкие стражники с голыми икрами и обнаженными торсами, в красных ермолках на бритых головах, более похожие не на стражу, а на портовых грузчиков. В середине, окруженный со всех сторон конным и пешим конвоем, шел нагой, закованный в цепи пленник-христианин.
Анжелика похолодела от жуткого предчувствия. Несмотря на расстояние, она была уверена, что узнала жалкого, нагого пленника, — это был рыцарь фон Нессельхоод, адмирал Мальтийского ордена.
Ожидающий у пристани большой каик принял на борт пленного мальтийского рыцаря, четырех окружающих его надзирателей, турецкую стражу и сверх того — двух галерных рабов, несущих тяжелые мотки каната. Каик подплыл к двум баркасам в середине рейда, и его пассажиры пересели в баркасы. Одновременно от стоящего на якоре вдоль берегов алжирской бухты флота отделились четыре галеры и, медленно скользя по волнам, приблизились к баркасам, словно четыре акулы, окружающие свою жертву. Анжелике вспомнились слова немецкого рыцаря: «Меццо-Морте поклялся, что четвертует меня, привязав к четырем галерам». И другие его слова: «Истинно подобающая рыцарю смерть — это мученичество».
Теперь смысл этих слов обретал леденящую ясность. Понятна стала и фраза, брошенная Меццо-Морте: «Скоро вы увидите, как я поступаю со своими врагами».
Анжелика с ужасом взглянула на ренегата. Тот смотрел на нее не отрываясь, и в его глазах светилось дьявольское злорадство. Значит, ее привели сюда, чтобы она присутствовала при страшной казни, совершаемой над человеком, которого она глубоко уважала и который принадлежал к одному из знатных дворянских родов христианского мира. Анжелика сделала над собой усилие, дав себе слово, что будет держаться твердо и не выкажет слабости на радость этим неверным. Ей хотелось завопить от ужаса и броситься прочь, но она была со всех сторон окружена стражей и посажена на такое место, откуда ей будут видны все подробности зрелища, которое начнется сейчас на лежащей внизу голубой арене.
Безупречно завершив сложный маневр, галеры встали к баркасам задом, остановившись от них на расстоянии примерно тридцати туазов.
Теперь рыцарь фон Нессельхоод был подвешен к соединяющему мачты баркасов поперечному брусу. Он висел на веревке, привязанной к надетому на него кожаному поясу, словно марионетка на ниточке, а от его запястий и лодыжек, подобно нитям паутины, отходили канаты, прикрепленные к кормам четырех галер.
Зрители на пристани все как один тяжело задышали — объятая исступлением толпа под неусыпным присмотром многочисленных круглых глаз — жерл наведенных на берег крепостных пушек.
***
— Ля-илляхи-илла-Алла[48]!— пронзительно понеслось к раскаленному небу.
Анжелика закрыла лицо руками.
Визгливые завывания арабских женщин и детей, часто и в такт хлопающих себя пальцами по губам, буравили воздух тысячами острых сверл.
— Хор адских цикад, — сказал евангельский волхв. Он улыбался.
Зрители на трибуне повскакали со своих мест. Для них это была не просто казнь, но еще и состязание — его выиграет та из четырех галер, которая первой оторвет от трепещущего человеческого тела, руку или ногу.
Напоминающие взбесившихся шмелей надсмотрщики носились взад и вперед по продольным мостикам галер, крича и хлеща бичами по голым, окровавленным спинам гребцов. Сегодня вечером их капитанам придется подсчитывать, сколько умерло за день галерных рабов.
Славящий Аллаха тысячеголосый рев звучал снова и снова, заглушая хриплый вопль четвертуемого:
— Господи! Господи! Смилуйся!
— Ля-илляхи-илла-Алла! — катилось в ответ.
— Господи, — молила Бога Анжелика, — Господи, ведь это ты сотворил людей!
Откуда-то издалека до нее донесся голос, спрашивающий:
— Разве религия христиан не обещает рай тем, кто умирает за свою веру?
Царственный негр был единственным, кто сохранил невозмутимость среди всеобщего неистовства. Он наблюдал какое-то время за ожесточенным состязанием галер, а затем незаметно обратил свой проницательный взор к сидящей рядом с ним пленнице-христианке. Она не дрожала, не падала в обморок, но он не мог видеть ее лица, а только лоб и распушенные по плечам густые волосы. Она низко склонила голову совсем так же, как те библейские плакальщицы, которых идолопоклонники-христиане рисуют в своих молитвенниках, — его знакомый-иезуит оставил ему одну такую книжку.
Однако когда зрители издали торжествующий вопль и немного погодя — второй, пленница подняла голову и на глазах у всех неверных осенила себя крестным знамением. Два юных кадета Меццо-Морте увидели ее жест и кинулись к ней, точно разъяренные волки. Но в эту минуту негр встал, выпрямился во весь свой огромный рост, выхватил кинжал и, сверкая глазами, властно приказал им немедля вернуться на свои места.
Анжелика не видела этой короткой сцены. По воцарившемуся среди зрителей глухому и словно бы усталому молчанию она поняла, что все кончено. Четыре галеры уходили в открытое море, таща за собой в смешанных с кровью кильватерных струях куски разорванного тела рыцаря-мученика. Совершив короткое триумфальное плавание в ту сторону, где лежит Мекка, место паломничества правоверных, они вернутся в тот час, когда муэдзины на верхушках минаретов будут призывать мусульман склониться в молитве.
Меццо-Морте подошел к Анжелике и встал прямо перед ее глазами. Она смотрела мимо него, провожая взглядом удаляющиеся галеры. Лицо пленницы было бледно, но он ожидал увидеть ее куда более потрясенной и подавленной, и то, что эти ожидания не оправдались, привело его в ярость.
Губы ренегата искривились в хищном оскале.
— А теперь займемся вами, — сказал он.
Глава 5
Вверх по дороге, ведущей от квартала моряков к одним из ворот Алжира, двигался маленький кортеж. С одной стороны к дороге примыкала городская стена, с другой — скопление лачуг, прорезанное узкими расщелинами улиц, где уже начали сгущаться вечерние сумерки. Анжелика брела, спотыкаясь время от времени об острые камни. Впереди нее шагал Меццо-Морте в сопровождении своей неизменной охраны из кадетов в желтых тюрбанах. У ворот Баб-Азум процессия остановилась. Подошли офицеры городской стражи, чтобы поклониться великому адмиралу, который часто приходил проверить караулы у ворот. Но нынче вечером он явился не за этим. Было похоже, что он кого-то ждет. Вскоре с одной из городских улиц выехал всадник, за которым следовала пешая охрана из негров, вооруженных копьями. По многоцветному плащу всадника Анжелика узнала в нем своего недавнего чернокожего соседа. Он соскочил с коня и поклонился Меццо-Морте, который ответил еще более низким поклоном.
Обращаясь к царственному суданцу, возвышавшемуся над ним на целых три головы, итальянский ренегат держался очень почтительно. Говоря по-арабски, они обменялись приветствиями и многословными уверениями в своих дружеских чувствах. Затем оба одновременно повернулись к пленнице. Держа руки ладонями вверх, негр отвесил ей поклон. Глаза Меццо-Морте сияли насмешкой и злорадством.
— Чуть было не забыл! — воскликнул он. — Чуть было не забыл изысканных обычаев французского двора. Сударыня, я не представил вам моего друга, его превосходительство Османа Ферраджи, великого евнуха гарема его величества султана Марокко Мулея Исмаила.
Анжелика взглянула на великана-негра больше с удивлением, чем со страхом. Значит, он евнух? Да, действительно, она могла бы догадаться об этом и раньше. Но она приписала некоторую женственность его черт и его слишком благозвучный голос тому, что в его жилах течет семитская кровь. По его безволосому подбородку также нельзя было определить, что он кастрат, поскольку у большинства негров борода начинает расти только в старости, а высокий рост суданца создавал впечатление мощи и величавости, что совсем не вязалось с тем представлением, которое Анжелика составила себе о евнухах. К тому же он казался менее толстым, чем обыкновенно бывают евнухи, которым их жирные, отвислые щеки и двойные подбородки придают неприятное сходство с располневшими сорокалетними женщинами. Именно так выглядели шесть негров его личной охраны.
Стало быть, перед ней сам Осман Ферраджи, главный евнух марокканского султана. Анжелика много о нем слышала, но сейчас она уже не помнила, где и от кого. Она была настолько утомлена, что у нее не было сил напрягать память.
— Мы ждем еще кое-кого, — предупредил ее Меццо-Морте.
Он ликовал, явно наслаждаясь разыгрываемой комедией, в которой все участники исполняли роли, распределенные им самим.
— А, вот и он!
Пришедший был Мухаммед Раки. Он не удостоил Анжелику ни единым взглядом, однако пал ниц перед адмиралом Алжира.
— Теперь идем, — бросил Меццо-Морте.
Едва они вышли за ворота и очутились за пределами городских стен, как в глаза им брызнул алый свет солнца, заходящего за далекую цепь бурых и сиреневых холмов. Слева от едва различимой среди щебня тропинки высилась стена, справа уходил вниз крутой, короткий откос, переходящий в отвесный обрыв. Закат окрасил клубящиеся у его подножия тени в багровые тона, и Анжелике подумалось, что эта пропасть похожа на самую адскую бездну. Казалось, на всем этом месте лежит печать проклятия, и это впечатление еще больше усиливалось от беспрестанного кружения птиц: чаек, воронов и грифов-стервятников, оглашающих небо своими скорбными криками. Чем темнее становились вечерние тени, тем сильнее сердце Анжелики сдавливал холодный страх.
— Посмотрите туда!
Меццо-Морте показывал рукой на небольшую горку камней и щебня на склоне внизу. Анжелика посмотрела на нее, не понимая, что он имеет в виду.
— Смотрите, смотрите! — настойчиво повторил ренегат. Наконец она увидела — из-под груды камней торчала человеческая рука, белая рука европейца.
— Здесь покоится второй из рыцарей, командовавших вашей галерой, ваш соотечественник Анри де Рогье. Испанские мавры, бежавшие в Алжир из Андалузии и с берегов Тахо, привели его сюда и побили камнями в час дневной молитвы.
Анжелика перекрестилась.
— Перестаньте кривляться! — заорал ренегат. — Вы навлечете на город несчастье.
Он зашагал дальше, сочтя за лучшее не привлекать внимания пленницы ко второму холмику из белых камней, виднеющемуся несколько дальше. Под камнями лежало изуродованное тело юноши-испанца, пассажира мальтийской галеры. Меццо-Морте был лишь отчасти повинен в этих двух казнях. Их причиной стала ярость испанских мавров, которые, узнав накануне, что на аутодафе в Гранаде инквизицией были заживо сожжены шесть мусульманских семей, требовали мщения. Им были выданы Две жертвы: молодой испанец и рыцарь Мальтийского ордена. Так для Анри де Рогье, беспечного младшего сына знатного семейства, бывшего пажа при французском дворе, и для студента-испанца начался мучительный путь через весь город к месту казни.
Предшествуемые своими хозяевами, которые купили их за день до этого и теперь собирали пожертвования для возмещения понесенных расходов, сопровождаемые бушующей толпой, осыпаемые бранью, избиваемые женщинами и детьми, несчастные пленники, раздетые до пояса, со связанными за спиной руками, были медленно проведены по улицам и выведены за ворота Баб-эль-Уэд, туда, где должна была совершиться казнь. К концу пути они уже мало походили на людей. Их разбитые в кровь, облепленные грязью и нечистотами лица, вырванные клочьями волосы, тела, сплошь утыканные острыми тростниковыми щепками, которые, развлекаясь, вонзали в них мавританские дети, являли собой страшный пример того, что способна сделать озверелая, упивающаяся своей свирепостью толпа с отданными в ее руки жертвами. Побивание камнями положило конец их мучениям.
Анжелика не знала всех этих подробностей, но она о многом догадывалась. Может быть, ее тоже ведут сейчас на казнь?
Наконец ее спутники остановились перед высокой крепостной стеной. По всей высоте в нее были с неравными промежутками вделаны железные крючья, похожие на гигантские рыболовные крючки. Сверху на их острия сбрасывали казнимых, и они, еще живые, корчились на крюках по нескольку дней. Сейчас здесь висели два полусъеденных хищными птицами трупа, жуткие, ободранные человеческие останки, отбрасывающие безобразные тени на камни стены, позолоченные мягким светом заходящего солнца. Анжелика, смертельно уставшая от увиденных за день ужасов, отвела глаза.
— Посмотрите на них внимательнее! — сладким голосом произнес Меццо-Морте.
— Зачем? Может быть, вы и мне уготовили такую участь?
— Нет, — смеясь, ответил ренегат, — мне было бы жаль увидеть вас на одном из этих крюков. Я не считаю себя большим знатоком женской красоты, но уверен, что такую женщину, как вы, следует использовать для иных целей, нежели украшение алжирской стены, доставляющее удовольствие одним только воронам и бакланам. И все же присмотритесь получше к тем двоим. Один из них вам знаком.
У Анжелики мелькнуло страшное подозрение — неужели там висит Савари? Преодолев отвращение, она взглянула на стену и увидела, что оба казненных — мавры.
— Извините меня, но я не имею вашего опыта в созерцании трупов, — сказала она с иронией. — Что же касается этих двоих, то их вид не будит во мне никаких воспоминаний.
— Тогда я назову вам их имена. Тот, что слева, — это Али Мектуб, арабский торговец украшениями из Кандии, которому вы передали письмо для вашего мужа... Ага, я вижу, что «мои» трупы начинают вас интересовать. Не хотите ли узнать имя второго?
Анжелика пристально посмотрела в лицо Меццо-Морте. Он играл с ней, как откормленный кот играет с пойманной мышью. Казалось, еще немного — и он начнет облизываться.
— Так вот, второй — это Мухаммед Раки, племянник Али Мектуба.
Анжелика вскрикнула и повернулась к человеку, который явился к ней в Гостиницу Франции на Мальте.
— Я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете, — сказал Меццо-Морте, — однако чудо объясняется донельзя просто. Перед вами шпион, которого я к вам подослал, мой советник Амар Аббас. Это, так сказать, «поддельный» Мухаммед Раки. Настоящий висит вон там.
Анжелика произнесла только одно слово:
— Почему?
— Как любопытны, женщины! Вам хочется объяснений? Что ж, я добрый правитель, и я вам их предоставлю. Не будем терять времени на описание обстоятельств, при которых письмо, врученное Али Мектубу, попало ко мне... Итак, я его читаю и узнаю, что некая знатная француженка разыскивает своего пропавшего много лет назад мужа и что она готова сделать что угодно и отправиться куда угодно, чтобы его найти. В моем мозгу зарождается идея. Я спрашиваю Али Мектуба, красива ли эта женщина, богата ли. Он говорит, что да. Все! Мое решение принято: я ее захвачу. Требуется заманить ее в ловушку, и приманкой послужит ее муж. Я допрашиваю племянника, Мухаммеда Раки. Он знал мужа этой дамы и много лет пробыл у него слугой в Тетуане, где этого человека когда-то купил один старый алхимик, сделавший его потом своим помощником и чуть ли не наследником. Запомнить его приметы было очень легко: лицо в шрамах, высокий, худой, смуглый. И в довершение всех удач он подарил своему преданному слуге Мухаммеду Раки фамильную драгоценность, которую его жена не может не узнать. Мой шпион внимательно выслушивает Мухаммеда Раки и оставляет драгоценность у себя. Итак, самое трудное в этом: деле — вновь разыскать написавшую письмо женщину, которую тем временем могли продать. Но вскоре я узнаю, где она. Она прибыла на Мальту после того, как сбежала от Рескатора, купившего ее в Кандии за тридцать пять тысяч пиастров...
— Мне казалось, что этой детали вы не знали, пока ее не сообщила вам я.
— Нет, я ее знал. Но мне было так смешно слышать ее от вас... так смешно! Дальше все было просто. Я послал на Мальту своего шпиона под именем Мухаммеда Раки, и мы устроили засаду на острове Кам. Она удалась как нельзя лучше благодаря сообщникам, которыми мой шпион обзавелся на борту галеры. Среди них был и молоденький юнга-мусульманин. Как только почтовый голубь принес мне сообщение об успехе засады, я приказал казнить Али Мектуба и его племянника.
— Почему? — беззвучным голосом повторила Анжелика. — Потому что только мертвые всегда молчат, — с циничной усмешкой ответил Меццо-Морте.
Анжелику передернуло. Она испытывала к ренегату такую ненависть и презрение, что даже перестала его бояться.
— Вы низкий человек, — сказала она, — но прежде всего вы лжец! Зачем нужны эти измышления? Неужели вы думаете, что я поверю, будто ради поимки одной женщины, которую вы никогда не видели и величину выкупа которой невозможно было определить заранее, вы привели в движение целый флот из четырех галер и трех десятков фелюг и каиков и пошли на то, чтобы потерять в бою у острова Кам столько человек, что хватило бы на два экипажа? Кроме того, вы потратили не менее десяти тысяч пиастров на боеприпасы, не менее двадцати тысяч — на ремонт галер, по меньшей мере около пятидесяти тысяч — на вознаграждение раисам, которым эта экспедиция ничего существенного не давала. В совокупности вы потратили что-то около ста тысяч пиастров — и все ради захвата одной-единственной пленницы? Я охотно верю в вашу жадность, но не в вашу глупость!
Меццо-Морте внимательно слушал ее, полузакрыв глаза.
— Откуда вам стали известны эти цифры?
— Ниоткуда. Я просто умею считать.
— Из вас получился бы хороший судовладелец.
— Я и есть судовладелица... У меня есть корабль, который я использую для торговли с Вест-Индией. О, я прошу вас: выслушайте меня! воскликнула Анжелика с жаром. — Я очень богата и могу... да, могу, хотя и не без труда, заплатить вам за себя колоссальный выкуп. Какую иную выгоду можете вы извлечь из вашей экспедиции, которая, по-видимому, была с вашей стороны ошибкой и о которой вы сами уже сожалеете?
— Нет, — промолвил Меццо-Морте, медленно качая головой, — Экспедиция не была ошибкой, и я ни о чем не сожалею.
— А я говорю, что я вам не верю! — снова вскричала Анжелика, давая волю своей ярости. — Если даже благодаря этой операции вы добились гибели двух мальтийских рыцарей, ваших, как вы изволили выразиться, злейших врагов, то это все равно не оправдывает всех ваших ухищрений. Ведь у вас даже не было полной уверенности в том, что я непременно поплыву в Бон. И еще — почему вам не пришло в голову вступить в сношения с моим мужем, чтобы наверняка заманить меня в вашу западню? Если бы не напавшая на меня вдруг глупая доверчивость, разве я удовольствовалась бы теми скудными доказательствами, что представил ваш шпион? Вместо этого я должна была бы почувствовать сомнения и потребовать показать мне собственноручное письмо моего мужа, в котором он звал бы меня к себе.
— У меня была такая мысль, но осуществить ее оказалось невозможно.
— Почему?
— Потому что он мертв, — глухо сказал Меццо-Морте. — Ваш муж или человек, которого вы приняли за своего мужа, умер от чумы три года назад. В Тетуане умерло тогда десять тысяч жителей, и в том числе ученый христианин Джеффа-эль-Кальдун, бывший хозяин Мухаммеда Раки.
— Я вам не верю, — сказала Анжелика. — Я вам не верю, НЕ ВЕРЮ!
Она кричала это ему в лицо, пытаясь воздвигнуть неприступную стену между своей надеждой и той пропастью, которую разверзали в ее душе произнесенные им слова. «Если я сейчас заплачу, я погибла», — повторяла она про себя.
Подростки-телохранители Меццо-Морте, при которых никто никогда не говорил с их командиром в таком тоне, возмущенно зароптали и схватились за кинжалы, готовые наброситься на дерзкую. Однако евнухи спокойно и решительно преградили им путь, и, окажись здесь в эту минуту зритель европеец, его глазам предстала бы удивительная картина: одинокая женщина стоит и кричит, окруженная персонажами из балета на восточную тему: черными стражами-евнухами и вооруженными подростками в желтых тюрбанах. А между тем надвинувшаяся со стороны моря синяя мгла уже окутала всю стену со страшными крючьями, и только на самом верху еще пламенеют последние отблески заката. — Вы сказали мне не все!..
— Вполне возможно, но больше я вам ничего не скажу.
— Верните мне свободу. Я заплачу вам выкуп.
— Нет! предложи вы мне все золото мира — я и тогда бы этого не сделал. Мне, как и другим, нужно нечто большее, чем богатство, — мне нужна власть. И вы для меня — средство достичь ее. Поэтому захватить вас в плен было для меня неоценимой удачей... Вам незачем понимать, что я имею в виду.
Анжелика подняла глаза на стену. Вечер обволакивал ее тьмой, скрывая от взгляда острые крюки с их чудовищным грузом. Казненный Мухаммед Раки был единственным человеком, о ком Анжелика могла с уверенностью сказать, что он знал Жоффрея де Пейрака в его второй жизни. Но теперь он уже никогда не заговорит!
«Возможно, в Тетуане я разыскала бы людей, которые его знали, — подумала она, — но для того, чтобы поехать туда, я должна быть свободной...»
— А теперь я вам открою, какова будет ваша участь, — сказал Меццо-Морте. — Поскольку вы и в самом деле так красивы, как позволяла надеяться идущая о вас слава, я включу вас в число подарков, которые я через посредство его превосходительства Османа Ферраджи посылаю моему дорогому другу султану Мулею Исмаилу. Я передаю вас его превосходительству. Под его покровительством вы научитесь умерять свою гордость. Никто не умеет школить женщин лучше, чем евнухи. Вот институт, которого очень не хватает в Европе...
Анжелика его почти не слышала. Смысл слов ренегата дошел до нее лишь тогда, когда она увидела, что он со своим эскортом удаляется. На ее плечо легла черная рука великого евнуха.
— Соблаговолите следовать за мной, благородная дама.
«Если я сейчас заплачу, я погибла... Если я сейчас закричу, начну вырываться, то я погибла... меня запрут в гареме...»
Не сказав ни слова, не сделав ни одного жеста, она спокойно и покорно последовала за евнухами, которые пошли обратно к воротам Баб-эль-Уэд.
«Через несколько секунд станет темно... тогда надо бежать. Если я упущу момент, я погибла».
***
Под сводом ворот Баб-эль-Уэд еще не успели зажечь масляные лампы. В проходе было темно, как в туннеле, Анжелика угрем проскользнула между евнухами, ринулась вперед и нырнула в переулок, где стояла такая же темень, как в подворотне. Она мчалась, не чуя под собой ног. Выбежав из почти безлюдного переулка, она оказалась на более широкой, оживленной улице; здесь она должна была замедлить шаг, пробираясь между маврами в шерстяных джеллабах, закутанными в чадры женщинами, походящими на движущиеся белые свертки, и маленькими, тяжело навьюченными осликами. Пока что темнота помогала беглянке, но она понимала, что прохожие не замедлят обратить внимание на пленницу-христианку с открытым, взволнованным лицом. Она свернула налево, в еще один узкий переулок, и остановилась, чтобы перевести дух. Куда идти дальше? Ей снова, как в Кандии, удалось сбежать от своих стражей, но в этом городе не было ждущих ее сообщников. Она ничего не знала о судьбе Савари.
Внезапно ей послышался приближающийся шум. За ней гнались. Она опять понеслась вперед. Улочка ступенями спускалась к морю. Впереди был тупик, справа и слева высились глухие стены. На большом расстоянии друг от друга в них чернели маленькие подковообразные двери. Одна дверь отворилась, и Анжелика с разбега налетела на вышедшего из нее раба с большим кувшином на плече. Кувшин упал на землю и разбился вдребезги. До Анжелики донеслось громкое «тысяча чертей!», за которым последовал поток отборных ругательств из лексикона доблестных воинов армии его величества Людовика XIV. Анжелика со всех ног бросилась назад.
— Сударь, вы француз? — проговорила она, задыхаясь. — Сударь, ради всего святого, спасите меня!
Шум погони слышался все ближе. Действуя почти безотчетно, раб втолкнул Анжелику в дверной проем и закрыл дверь. Послышались крики и топот множества бегущих ног, босых и обутых. Анжелика стиснула плечи раба-француза. Ее голова бессильно привалилась к его широкой, прикрытой грязными лохмотьями груди. Она ощутила резкую слабость, но это длилось недолго. Топот и голоса преследовавших ее демонов затихли в лабиринте алжирских улиц.
Анжелика вздохнула с облегчением.
— Все, — прошептала она. — Они прошли мимо.
— Ах, бедняжка, что же вы наделали! Вы попытались бежать от своего хозяина?
— Да.
— Несчастная! Вас высекут до крови, и рубцы могут остаться на всю жизнь.
— Нет, они меня не поймают. Вы меня спрячете. Вы меня спасете!
Она говорила в полной темноте, крепко сжимая руками плечи мужчины, о котором она ничего не знала, но который говорил на одном с ней языке и — она смутно чувствовала — был молод и привлекателен. Она понимала, что по формам ее прижимающегося к нему тела он, вероятно, тоже догадывается, что эта незнакомая ему женщина молода и красива.
— Вы меня не бросите?
Молодой человек испустил глубокий вздох.
— Ну и положение — хуже не придумаешь! Вы находитесь в доме моего хозяина, Мухаммеда Селиби Уага, алжирского торговца. Мы окружены мусульманами. Почему вы сбежали?
— Почему?.. Потому что я не хочу, чтобы меня заперли в гареме.
— Увы! Такова участь всех пленниц.
— И она кажется вам столь легкой, что я, по-вашему, должна была с нею примириться?
— Участь мужчин не лучше. Вы думаете, я, граф де Ломени, весело провел последние пять лет, таская кувшины с водой и вязанки сухих терновых веток для кухни моей хозяйки? В каком виде теперь мои руки! Что бы сказала, взглянув на них, моя привередливая парижская любовница, прелестная Сюзанна де Рэньо, — впрочем, увы, она наверняка уже давно нашла мне замену!
— Вы граф де Ломени? Я знакома с одним из ваших родственников, господином де Бриенном.
— О, какое приятное совпадение! Где вы с ним познакомились?
— При дворе.
— В самом деле? Могу ли я узнать ваше имя, сударыня?
— Я маркиза дю Плесси-Белльер, — немного поколебавшись, сказала Анжелика. (Она помнила, что возвращение к имени «графиня де Пейрак» не принесло ей удачи). Ломени напряг память, стараясь ее вспомнить.
— Я не имел удовольствия встречаться с вами в Версале, — сказал он, — однако я уже пять лет страдаю в рабстве, и за это время многое должно было измениться. Ну да Бог с ним! Вы знакомы с моим родственником и, может статься, сможете объяснить мне, почему молчит моя семья. Я не получил никакого ответа на мою просьбу о выкупе. Мое последнее письмо я отдал отцам-выкупателям, монахам ордена Пресвятой Троицы, выкупающим пленников-христиан, когда они приезжали в Алжир в прошлом месяце. Будем надеяться, что на этот раз оно наконец дойдет до адресатов. Но что же мне делать с вами? А, вот я, кажется, придумал. Но тише, сюда кто-то идет.
Из глубины двора, пропахшего бараньим жиром и разваренным кускусом[49], в их сторону двигался огонек ночника.
Граф де Ломени спрятал Анжелику за своей спиной и постарался закрыть ее от взгляда того, кто к ним приближался.
— Это моя хозяйка, — прошептал он с облегчением, когда фигура с ночником подошла ближе. — Она славная и честная женщина. Думаю, мы можем попросить ее о помощи — она питает ко мне некоторую слабость.
Мусульманка подняла свою масляную лампу, чтобы лучше разглядеть двоих рабов, что шептались у входа в ее жилище. Будучи у себя дома, она не надела чадру, и Анжелика увидела ее полное немолодое лицо с насурьмленными глазами. Было нетрудно догадаться, какую роль играет при ней молодой раб-христианин, сильный, красивый и галантный, которого она облюбовала для себя на распродаже пленников в батистане.
Мелкий торговец Мухаммед Селиби Уага не имел денег, чтобы купить евнуха для присмотра за своими тремя, а может быть, и четырьмя женами. Поэтому он доверил ведение всех домашних дел своей первой жене и согласился, что для тяжелой работы ей требуется раб-христианин. В дальнейшие подробности он предпочитал не вникать.
Женщина с лампой увидела Анжелику. Граф де Ломени тихо заговорил с ней по-арабски. Слушая его, она то и дело качала головой, кривила губы и пожимала плечами. Вся ее мимика красноречиво говорила, что, по ее мнению, положение Анжелики безнадежно и что лучше всего было бы немедля вытолкать ее за дверь. Под конец она все же вняла уговорам своего любимца, быстро сходила за чадрой и помогла Анжелике надеть ее. Затем хозяйка открыла дверь, посмотрела, нет ли кого-нибудь на улице, и махнула рукой своему рабу и беглой пленнице, чтобы те выходили. Однако, едва выйдя на улицу, она разразилась визгливой бранью.
— Что с ней случилось? — шепотом спросила Анжелика. — Она что, передумала и решила нас погубить?
— Нет, она просто увидела осколки кувшина и, не выбирая выражений, высказывает мне свое недовольство. Сказать по правде, я никогда не отличался особой ловкостью и уже извел у нее изрядное количество посуды. Ну да ладно, я знаю способ ее задобрить и, как только вернусь, сразу пущу его в ход. А теперь идем — то, что нам нужно, находится совсем близко.
Пройдя несколько шагов, они очутились у другой маленькой железной двери, и молодой француз постучал в нее условным стуком. В щели между дверью и стеной появился свет, и чей-то голос шепотом произнес:
— Это вы, господин граф?
— Да, Люка, это я.
Дверь открылась, и Анжелика в страхе стиснула руку своего спутника — на пороге стоял араб в джеллабе и тюрбане. В высоко поднятой руке он держал свечу.
— Не путайтесь, — сказал граф, втолкнув молодую женщину внутрь. — Это Люка, мой бывший камердинер. Он был захвачен в плен вместе со мной, когда мы плыли в Геную, к новому месту моей военной службы. А поскольку за время пребывания у меня в услужении он успел набить руку в воровстве и стать на редкость ловкой шельмой, здесь, в Алжире, он устроился очень недурно. Местные торговые посредники по достоинству оценили его превосходные качества, и его хозяин заставил его перейти в ислам, дабы доверить ему ведение своих дел. Теперь Люка нажился на спекуляциях и сделался важной персоной.
Бывший камердинер подозрительно смотрел на Анжелику из-под своего не слишком хорошо намотанного тюрбана. У него было обсыпанное веснушками лицо и широкий, толстый нос.
— Кого это вы мне сюда привели, господин граф?
— Нашу соотечественницу. Люка. Пленную француженку, маркизу дю Плесси-Белльер, которая только что сбежала от купившего ее мавра.
Реакция Люка на эти слова была точным повторением реакции его бывшего господина.
— О Господи! Зачем она это сделала?
Граф де Ломени с непринужденным видом щелкнул пальцами.
— Женский каприз, Люка. Теперь уже ничего не поделаешь. Ты спрячешь ее у себя.
— Я, господин граф?
— Да, да, ты. Ты же знаешь, что я всего-навсего нищий раб, который должен делить свою камышовую циновку с двумя хозяйскими псами и не имеет даже собственного уголка во дворе. А вот ты пошел в гору. Спрячь ее — тебе это ничем не грозит.
— Ничем не грозит? Ну да, конечно — если не считать распятия на кресте, сожжения на костре, сажания на кол, расстрела из луков, сбрасывания со стены на железные крючья, закапывания в землю живьем и побивания камнями! Когда речь идет о казни новообращенного мусульманина, который прячет у себя христиан, то выбор способов здесь очень богатый.
— Так ты отказываешься?
— Отказываюсь!
— Я велю избить тебя палками.
Люка с достоинством поправил складки своей джеллабы.
— Наверное, господин граф забыл, что раб-христианин не вправе поднять руку на мусульманина?
— Ну, погоди у меня! Когда мы вернемся домой, я дам тебе пинка в зад и добьюсь, чтобы инквизиция сожгла тебя заживо как вероотступника... Люка, ты мне не оставил чего-нибудь вкусненького? У меня с утра ничего во рту не было, кроме горсти фиников и стакана воды. И я не знаю, ела ли сегодня что-нибудь эта дама, — не исключено, что она весь день питалась одними душевными волнениями.
— Разумеется, господин граф, я ждал вашего визита и приготовил для вас... ну, догадайтесь, что... прежде вы очень любили это блюдо... — паштет с корочкой из слоеного теста.
— Паштет с корочкой из слоеного теста! — воскликнул несчастный раб, и глаза его загорелись от вожделения.
— Тише! Располагайтесь поудобнее. Сейчас я пойду спроважу моего приказчика, закрою лавку и потом буду в полном вашем распоряжении.
Он поставил свою свечу и удалился, чтобы вскоре вернуться с бутылкой вина и небольшой кастрюлей, откуда исходил восхитительный аромат.
— Я сам замесил тесто, господин граф, использовав верблюжье масло, и приготовил соус на молоке ослицы. Конечно, это совсем не то, что доброе коровье молоко и масло, но надо обходиться тем, что есть. У меня не было кнелей из щуки и грибов, но, по-моему, маленькие морские рачки и почки капустных пальм, которые я использовал, тоже дают неплохой вкус. Если госпоже маркизе будет угодно попробовать...
— Этот Люка прямо мастер на все руки, — растроганно сказал граф. — Он умеет делать все. Твой пирог просто великолепен. Знаешь, приятель, когда мы вернемся домой, ты получишь от меня сто экю.
— Господин граф очень добр ко мне.
— Поверьте, сударыня, если бы не Люка, я бы давно погиб. Нет, я не стану утверждать, что мой хозяин Мухаммед Селиби Уага — дурной человек, а о хозяйке я не сказал бы так и подавно. Но она несколько скуповата, и, кроме того, эти люди едят так мало, что даже трудно себе представить. Этого количества совершенно недостаточно для человека, которому приходится выполнять тяжелую работу. Я имею в виду не только переноску воды и дров... Честное слово, мусульманские женщины уж слишком охочи до мужчин-христиан. Арабам следовало бы предусмотреть это в своем Коране... Впрочем, с другой стороны, здесь есть и свои преимущества.
Анжелика с жадностью набросилась на еду. Бывший камердинер откупорил принесенную бутылку.
— Прекрасное вино мальвазия! Я тут позаимствовал несколько капель из тех бочонков, которые Осман Ферраджи закупил для гарема марокканского султана. Как вспомнишь, что мы с вами оба, господин граф, уроженцы Турена, а нас здесь заставляют пить воду или мятный чай, так сразу подумаешь — до чего же низко мы пали! Надеюсь, что наши скромные возлияния не навлекут на меня неприятностей со стороны господина великого евнуха. Он мужчина очень проницательный — все насквозь видит. То есть, когда я говорю «мужчина», это, конечно, нельзя понимать буквально... Никак не могу привыкнуть к субъектам этого рода, которые в здешних краях кишмя кишат. Когда он со мной разговаривает, мне иной раз случается назвать его сударыней! Но проницательности ему не занимать, уж вы мне поверьте. Кого-кого, а его лучше и не пытаться надуть насчет количества или качества товара.
Упоминание имени Османа Ферраджи отбило у Анжелики всякий аппетит. Она отставила свою серебряную чашечку, чувствуя, что в ее душу снова возвращается прежняя томительная тревога. Граф де Ломени встал, сказав, что он и так слишком долго задержался и его хозяйка будет сердиться. Грязная, рваная рубаха составляла резкий контраст с его профилем молодого любезника, который он умудрился сохранить вопреки суровым испытаниям плена и жестокому африканскому солнцу. Он повернулся к Анжелике и, яснее разглядев ее лицо при свете свечи, воскликнул:
— Бог мой, как вы очаровательны!
Он ласково отвел рукой упавшую ей на лоб светлую прядку, и лицо его снова омрачилось.
— Бедняжка, — тихо проговорил он.
Анжелика сказала Ломени, что нужно попробовать разыскать ее друга, мэтра Савари. Он человек изобретательный, с большим опытом и непременно что-нибудь придумает. Она описала его внешность, а также внешность других пассажиров мальтийской галеры: голландского банкира, двоих французов — торговцев кораллами и молодого испанца. Наконец граф скрылся за дверью, заранее сгорбившись в ожидании упреков своей раздражительной и требовательной хозяйки.
— Пусть госпожа маркиза чувствует себя как дома, — сказал Люка, убирая посуду.
Анжелика наслаждалась мимолетным чувством покоя и безопасности, навеянным присутствием вышколенного французского слуги, который называл ее «госпожа маркиза». Она вымыла лицо и руки принесенной им благовонной водой, утерлась поданной салфеткой и улеглась на подушки. Люка из Турена ходил взад и вперед по комнате, шаркай своими турецкими туфлями без задников и путаясь в полах длинной арабской джеллабы.
— Ах, сударыня, сказал он с глубоким вздохом, — надо сто раз подумать, прежде чем пускаться в плаванье! Ну почему, ну какого дьявола нам с хозяином взбрела в голову дурацкая мысль сесть на эту галеру?
— Действительно, почему? — вздохнула Анжелика, думая о своей собственной опрометчивости.
Когда в Марселе Мелькиор Панассав предсказал ей, что она угодит в гарем турецкого султана, она сочла это за одно из тех преувеличений, к которым склонны южане. Теперь же зловещее предсказание сбывалось, и даже более того — турецкий султан был бы, пожалуй, все же менее ужасен, чем Мулей Исмаил, свирепый повелитель Марокко.
— Вы только подумайте, сударыня, до чего я докатился! Такой славный малый, как я, всегда ладивший и с Пречистой Девой Марией и со святыми угодниками, — и на тебе, сделался ренегатом! Ясное дело, я этого не хотел, но когда тебя колотят палками, жгут тебе стопы ног, когда грозят содрать с тебя с живого кожу, отрезать тебе некую часть тела, зарыть тебя в песок по шею, а потом размозжить тебе голову камнями, то деваться некуда... Как-никак, у человека есть только одна жизнь и один... ну, в общем, вы меня понимаете. Кстати, а как вам удалось сбежать? Женщин, проданных в большие гаремы, потом никто уже больше не видит, а поглядев на вас, всякий поймет, что вас купили для какой-нибудь важной особы.
— Для султана Марокко, — сказала Анжелика.
Это показалось ей вдруг столь забавным, что она прыснула со смеху. Выпитая мальвазия уже начала действовать.
— Что? — произнес Люка, явно не усматривая в таком известии ничего смешного, — Не хотите ли вы сказать, что вы — часть подарков, которые Меццо-Морте собирается послать в Мекнес, чтобы завоевать благорасположение Мулея Исмаила?
— Да, насколько я могла понять, что-то в этом роде.
— А как вам удалось сбежать? — повторил свой первый вопрос Люка.
Анжелика рассказала ему, как она сбежала, воспользовавшись темнотой подворотни, через которую они проходили, и невнимательностью евнухов из черной охраны Османа Ферраджи.
— Так вот кто за вами гонится?! Смилуйся над нами, Боже!
— Вы его знаете? Вы ведете с ним дела?
— Приходится, но это сущее наказание! Как-то раз я попробовал сбыть ему несколько кувшинов прогорклого масла, что при таком крупном заказе — целых пятьсот кувшинов — вполне обычно и естественно. И подумать только! Он явился ко мне с рабами, которые несли эти злосчастные десять кувшинов, и чуть было не срубил мне голову. А один мой коллега остался-таки без головы после того, как продал ему немного червивый кускус.
— Вы уверены, что мы с вами говорим об одном и том же человеке? — задумчиво сказала Анжелика. — Я приняла его за очень высокопоставленную особу, и он показался мне учтивым, любезным и едва ли не застенчивым.
— Он и есть высокопоставленная особа, сударыня, и что верно, то верно — он и учтив и любезен. Только это не мешает ему рубить людям головы — со всей учтивостью. Все дело в том, что твари этого сорта совершенно бесчувственны. Им все едино — разглядывать голую женщину или резать ее на куски. Вот поэтому-то они и опасны. И подумать страшно, что вы так надули этого дьявола!
Анжелика наконец вспомнила, кто рассказывал ей об Османе Ферраджи, — маркиз д’Эскренвиль. Говоря о великом евнухе, маркиз сказал: «Большой человек во всех смыслах этого слова, жестокий, коварный и гениальный. Это он посадил Мулея Исмаила на трон».
— Что он со мной сделает, если я снова попаду к нему в руки?
— Ах, сударыня, тогда вам было бы лучше без промедления глотнуть яду! По сравнению с марокканцами алжирцы — сущие агнцы. Но вы не изводите себя понапрасну — мы постараемся вас отсюда вытащить, вот только я не очень себе представляю как!
***
Граф де Ломени пришел на следующий день, оставив свою ношу — вязанку хвороста — в углу двора своего бывшего слуги. Ему не удалось разыскать никаких следов Савари. Торговцы кораллами, которых до прибытия их выкупа содержали в одной из тюрем для рабов, ничего не знали о судьбе старого аптекаря.
— Его, наверное, купили крестьяне и увели с собой вглубь страны, — предположил Ломени.
Зато граф слышал толки о побеге необычайно красивой пленницы-француженки, предназначавшейся для гарема султана Марокко. Пятеро негров из охраны великого евнуха, виновных в этом побеге, были казнены, однако шестой был помилован благодаря наличию смягчающего обстоятельства — он начал служить под началом Османа Ферраджи очень недавно. Меццо-Морте, разъяренный оскорблением, которое было нанесено его гостю, приказал провести розыски, и янычары уже начали обшаривать дома, сопровождаемые евнухом, снимавшим чадру с каждой женщины, не пропуская ни одной.
— А тебя, Люка, они могут заподозрить? — спросил граф.
— Не знаю. К несчастью, я живу здесь, в квартале, где сбежавшая рабыня, как предполагают, нашла убежище. Как вы думаете, господин граф, ваша хозяйка сумеет держать язык за зубами?
— Думаю, что сумеет, если только не начнет меня ревновать из-за участия, которое я проявил к своей соотечественнице.
Граф и Люка испытывали неподдельную тревогу. Анжелика слышала, как они вполголоса обсуждают создавшуюся ситуацию. Последний раз отцы-выкупатели, эти отважные монахи, готовые подвергнуться величайшим опасностям ради выкупа пленных христиан, приезжали в Алжир в прошлом месяце. Однако маленькая группа монахов отбыла, увозя с собой всего лишь около сорока невольников. К тому же они ничем не могли помочь Анжелике, поскольку в ее случае речь об освобождении за выкуп не шла. Может быть, попробовать доставить ее на свободное французское торговое судно? Подобная мысль часто приходила на ум пленникам, когда они видели в порту паруса свободного корабля своей родной страны. Одни пытались добраться до вожделенного убежища вплавь, другие — привязав себя к доске и гребя руками. Но на городском пирсе и на стенах цитадели военно-морского ведомства были расставлены многочисленные часовые, а вдоль берега непрестанно крейсировали сторожевые фелюги. Перед отплытием каждое христианское судно тщательно обыскивалось отрядом янычар или городской стражи, так что успешный побег на таком корабле стал почти невозможен. Ну, а раз невозможен, то, стало быть, не о чем и жалеть.
Вероятность удачного побега по суше была еще меньше. Чтобы достичь испанского анклава Оран, ближайшего к Алжиру населенного пункта, где находились христианские войска, требовалось несколько недель двигаться по незнакомой, безводной, населенной врагами местности, постоянно рискуя сбиться с пути или быть съеденными хищными зверями. Никто из рабов, пытавшихся проделать этот путь, не добился успеха. Их возвращали обратно и били палками, а если побегу сопутствовало малейшее насилие над охранявшей невольников стражей, пойманных жестоко пытали и увечили.
Ломени вспомнил о моряках с Майорки. В самом деле, до Балеарских островов было довольно близко. Хорошей парусной лодке с лихвой хватало суток, чтобы добраться до них, а их бесстрашные жители за последние два столетия успели наладить процветающий промысел по освобождению пленных христиан. Легкие суда островитян снаряжались почти исключительно для этих целей. К тому же большинство членов их команд сами побывали в плену и отлично знали здешнее побережье. Устраивая побеги, они шли на огромный риск — в случае поимки их сжигали живьем. Однако этот промысел приносил им неплохие доходы, и они продолжали им заниматься, тем более что большинство этих храбрых мореплавателей с молоком матери всосали ненависть к мусульманам, этим слишком близким соседям их маленьких католических островов.
Через своих шпионов островитяне устанавливали связь с группой пленников, решивших бежать и собравших необходимую для этого сумму денег. Стороны обговаривали, день и час, выбирая безлунную ночь, и договаривались о сигнале и пароле. Когда приходило назначенное время, судно-избавитель, которое днем, чтобы не быть замеченным, стояло далеко от берега, положив на бок мачты, осторожно приближалось к условленному месту. Между тем рабы, устроившиеся на работу в загородных садах, тихонько прятались на берегу, с нетерпением ожидая отплытия. Наконец к берегу бесшумно причаливала лодка, идущая на обмотанных паклей и смазанных жиром веслах. С одной стороны звучал пароль, с другой — отзыв, затем пленники быстро и безмолвно садились в лодку, и она немедля выходила в открытое море. Но сколько же опасностей подстерегало беглецов! Достаточно было задержавшейся в море рыбацкой лодки, напавшей на какого-нибудь прибрежного жителя бессонницы или лая сторожевой собаки — и все усилия могли пойти прахом. Тотчас раздавался громкий крик: «Христиане! Христиане!» Стража у городских ворот поднимала тревогу, и галеры береговой охраны, всегда вооруженные и готовые к любым неожиданностям, спешно выходили из отгороженной гавани в море. В последнее время опасность возросла еще больше из-за выстроенных вдоль побережья фортов. Некоторые пленники пробовали бежать без помощи извне. Люка вспомнил одиссею Иосифа из Кандии, который сбежал из плена на крохотном суденышке, сделанном им самим из тростника и клеенки, затем упомянул пятерку англичан, добравшихся до Майорки на парусной лодке, сделанной из промасленной, непромокаемой парусины. А два смелых молодца из Бреста ухитрились угнать фелюгу, на которой они были матросами, и отвели ее в Чивита-Веккиа. Однако подобные подвиги, конечно же, не для молодой дамы, и к тому же никто никогда не слышал, чтобы из плена удалось сбежать женщине...
Наконец Ломени поднялся и сказал, что попробует встретиться и поговорить с Альфересом. Этот Альферес, пояснил он, приехал с Майорки. Он держал таверну при городской тюрьме для рабов, и здешнее житье так ему полюбилось, что он уже не хотел возвращаться на родину, однако сохранил кое-какие связи с соотечественниками.
Вечером граф вернулся с обнадеживающими известиями. Он виделся с Альфересом, и тот под большим секретом сообщил ему, что группа пленников готовит сейчас побег и что они с радостью возьмут в дело еще одного товарища, поскольку один из участников внезапно умер.
Я не сказал ему, что речь идет о женщине, и тем более о вас, — закончил Ломени, — потому что ваш побег уже наделал много шума и тому, кто донесет, где вы скрываетесь, обещана большая награда. А теперь дайте мне что-нибудь ценное, и я выясню время и место встречи, чтобы отвести вас туда.
Анжелика отдала ему свои браслеты и золотые экю, спрятанные во внутреннем кармане ее широкой нижней юбки.
— Послушайте, господин де Ломени, — сказала она, а отчего бы вам самому не воспользоваться этими сведениями, чтобы бежать вместе со мной?
Эти слова озадачили молодого дворянина. Ему никогда не приходила в голову мысль подвергнуть себя опасностям, связанным с побегом.
Ночью Анжелика уснула в душной клетушке, где ее прятал Люка. Как и многим другим пленникам, которых африканская жара и вечно безоблачное небо доводили до исступления, ей приснилась зимняя ночь, снежная и холодная ночь Рождества. Она пришла в церковь, над ее головой звонили колокола, и ей казалось, что она никогда в жизни не слышала ничего приятнее, чем этот католический благовест. В церкви стояли ясли, а в них на мху были аккуратно расставлены глиняные фигурки Пресвятой Девы Марии, святого Иосифа, младенца Иисуса, пастухов и трех царей-волхвов. На царе Валтасаре был необычный плащ и тюрбан с золотым шитьем, похожий на диадему.
Анжелика шевельнулась и поняла, что уже не спит. Однако она проснулась не сейчас, а несколькими мгновениями раньше и тогда же увидела его. Перед ней стоял великий евнух Осман Ферраджи!
Глава 6
Вокруг царило ночное безмолвие. От оконной решетки на залитый лунным светом пол падала черная кружевная тень. Пахло зеленым чаем и мятой, Анжелика преодолела овладевшую ею расслабленность и села на своем ложе. Время от времени тишину прорезал далекий вопль, протяжный и пронзительный. Анжелика знала, кто издаст эти истошные крики животного, попавшего в капкан, — одна из тех двух исландок, которых великий евнух купил в подарок своему господину.
А она, Анжелика, не кричала, когда ее уводила стража. Она молча прошла между двумя державшими ее за руки евнухами и села в охраняемый десятком евнухов паланкин. Занавески паланкина не помешали ей услышать вскрики несчастного графа де Ломени, которого по приказу его хозяина, Мухаммеда Селиби Уага, нещадно били палками. Она не знала, что сталось с лакеем Люка и кто их предал. Может быть, приказчик... или ревнивая мусульманка? Теперь это уже не имело значения. Она была отгорожена от мира, «заперта в гареме», и одиночество, в котором она очутилась после того, как ее водворили в эту комнату, не предвещало ничего хорошего. Еще более, чем страх, ее угнетало сознание своего полного поражения. Рассказав ей о том, как ловко он заманил ее в ловушку, Меццо-Морте отнял у нее все, даже желание бороться. То единственное, что поддерживало ее и придавало ей мужество, оказалось ложью от начала до конца. Владевшая ею несколько дней уверенность, что ее муж находится от нее совсем близко, была плодом искусного обмана. За всем этим не было ничего, НИЧЕГО! Его не было ни в Боне, ни в каком-либо другом месте, его не было нигде! Может быть, он умер, может быть, жив, но Мухаммед Раки — тот мертв наверняка. И неуловимый образ изгнанника-француза снова уходил от нее, скрываясь в непроницаемой мгле. Она оказалась в рабстве, погнавшись за пустотой. Своим безрассудством она обрекла себя на ту нелепую и трагическую участь, которая так часто ожидала чересчур смелых путешественниц.
Мышеловка захлопнулась. И снова, как это не раз бывало с ней в прошлом, когда из-за своей импульсивности она оказывалась в безвыходных ситуациях, гнев Анжелики обратился против нее самой. Ее как каленым железом обожгла мысль о том, что скажет госпожа де Монтеспан, если узнает, какая участь постигла ее соперницу. «А вы знаете, что случилось с госпожой дю Плесси-Белльер? Ха-ха-ха! Представляете — она угодила в плен к берберийцам!.. Ха-ха-ха! Говорят, что адмирал алжирского флота подарил ее султану Марокко, ха-ха! Ах, как забавно! Вот бедняжечка!..»
В ушах Анжелики явственно зазвучал саркастический смех прекрасной Атенаис. Она вскочила, обуреваемая желанием что-нибудь разбить, однако вокруг не было ничего бьющегося. Комната с ее выбеленными известью стенами была бы похожа на монастырскую келью, не будь в ней роскошного, покрытого подушками дивана, на который ее бросили, как мешок. Окон не было, если не считать этого служащего одновременно и окном и дверью проема, закрытого фигурной решеткой, будь она трижды проклята! Анжелика бросилась к ней, чтобы вцепиться в нее и изо всех сил потрясти. К ее немалому удивлению, решетчатая створка открылась при первом же толчке. Сначала нерешительно, потом все быстрее она побежала по открывшейся за решеткой галерее. Сидевший у стены евнух вскочил и кинулся за ней. Еще один евнух, вооруженный алебардой, стоял на верху показавшейся впереди лестницы. Он вытянул вперед руку, пытаясь преградить дорогу беглянке. Однако Анжелика, вдруг ощутившая в себе силу неудержимого горного потока, резко оттолкнула его плечом. Он схватил ее за запястье — и тут к маркизе дю Плесси-Белльер мигом вернулась вся сноровка хозяйки таверны «Красная маска», которой частенько приходилось выталкивать за дверь докучливых пьяниц. Она закатила караульному пару затрещин по дряблым щекам, ухватила его за шиворот и швырнула наземь. Евнухи заверещали, как обезьяны. Анжелика сбежала вниз по лестнице и натолкнулась еще на троих вопящих негров. Все ее попытки вырваться из их цепких рук были тщетны. Она слышала, как они что-то кричат у нее над головой своими пискливыми голосами, и билась, дралась, как тигрица, но очень скоро ее движения были парализованы. Здоровенный, толстый евнух бросился к непокорной, размахивая многохвостой плеткой с узелками на концах ремней, однако Осман Ферраджи, срочно призванный на помощь, сделал ему знак утихомириться. На этот раз на великом евнухе не было ни великолепного плаща, ни украшенного золотом тюрбана. Он был одет по-домашнему в малиновую атласную безрукавку и шаровары, стянутые в талии серебряным поясом, а его узкую голову увенчивал туго намотанный тюрбан с султаном. Теперь в Османе Ферраджи было легче распознать полумужчину-кастрата. Эти гладкие, полные, унизанные браслетами предплечья и кисти с многочисленными перстнями вполне могли бы принадлежать какой-нибудь красивой негритянке.
Он невозмутимо посмотрел сверху вниз на растрепанную Анжелику и мелодичным голосом сказал по-французски:
— Не желаете ли выпить чаю? Или лучше лимонного сиропа? Хотите, вам принесут жаренную на шампурах баранину или рубленую голубятину, приправленную корицей? А может быть, вам хочется миндальных пирожных? Вы наверняка испытываете голод и жажду.
— Я хочу свежего воздуха! — вскричала Анжелика. — Я хочу увидеть небо, хочу выйти из этой тюрьмы!
— И только? — мягко произнес великий евнух. — Тогда я прошу вас следовать за мной.
Хотя слова их начальника были исполнены учтивости и великодушия, стражники, тем не менее, продолжали крепко держать пленницу за руки. После того как из-за ее побега были казнены пятеро их товарищей, она вселяла в них трепет.
Идя за Османом Ферраджи, Анжелика поднялась по одной узкой лесенке, потом по другой. Внезапно она оказалась на уступчатой крыше, и над ее головой во всю свою необъятную ширь распахнулось усыпанное звездами небо. Лунный свет придавал подымающимся над морем прохладным испарениям нежную голубизну, и окутанный голубой дымкой город обрел удивительную воздушность. Чудилось, что даже тяжеловесный купол соседней мечети стал невесомым, как туман. Ее высокий минарет тоже словно сделался прозрачным, проницаемым для серебристых лучей луны, и от взгляда на него начинала кружиться голова — таким он казался высоким, легким и ломким.
Безмолвие теплой, душной ночи временами нарушал лай собак, сливаясь с неумолчными вздохами прибоя. Шум таверны при тюрьме для рабов не долетал до этого окруженного красивыми садами квартала, где выстроила свои серали городская аристократия. Кругом было тихо, но то была особая тишина, тишина мусульманских ночей, не менее, если не более насыщенных событиями, чем дни, ибо именно по ночам плетутся интриги, достигают развязки заговоры, немые душители накидывают удавки на свои жертвы, а заточенные в гаремах женщины обретают право выйти на вольный воздух и помечтать, всматриваясь в раскинувшийся перед ними огромный запретный мир. На всех крышах виднелись их белые фигурки, лежащие, свернувшись калачиком, на диванах и подушках или неторопливо прогуливающиеся взад и вперед. Их лица наконец-то были открыты, и затворницы могли насладиться свежим ветерком и соленым запахом моря. Рокоту волн вторило тихое журчание их голосов, перемежаемое иногда приглушенным смехом и звоном серебряных кубков. По воздуху плыл легкий аромат чая с мятой и свежевыпеченных сладких пирожков.
Время от времени охраняющие женщин евнухи вставали и обходили крыши дозором. Они двигались медленно, чернея на фоне освещенного луной неба, с подозрением вглядывались в темноту улиц, где мог прятаться дерзкий любовник, однако не мешали своим подопечным переговариваться с соседками на ближайших крышах.
Стражи наконец отпустили руки Анжелики. Она повернула голову и увидела аметистовое, с серебряными прожилками море.
Трудно было представить, что на другом краю этого сказочного зеркала лежат берега Европы и стоят дома из серого и коричневого камня, не таясь глядящие на мир тысячами любопытных глаз, но всегда незрячие с той стороны, что обращена к небу.
Анжелика присела возле зубчатой стены, огораживающей край крыши. На разложенных вокруг подушках сидели и другие женщины, но все они молчали, и даже служанки, наливающие им чай и разносящие подносы с пирожками, казались робкими и напуганными. И те и другие были рабынями, которых великий евнух купил или получил в подарок от Меццо-Морте, и они еще не успели познакомиться друг с другом.
Осман Ферраджи наблюдал за Анжеликой с пристальным вниманием. Внезапно его осенило:
— Хотите турецкого кофе?
Ноздри Анжелики жадно затрепетали. Она вдруг поняла, чего ей больше всего не хватало в Алжире, — кофе! Не дожидаясь ее согласия, Осман Ферраджи хлопнул в ладоши и отдал короткое распоряжение. Через несколько секунд перед ними был разостлан ковер, навалена гора подушек, поставлен низкий столик, и в воздухе распространился аромат черного кофе. Осман Ферраджи знаком велел служанкам удалиться. Он уселся на ковер, скрестив по-турецки свои длинные ноги, и начал сам прислуживать пленной француженке. Он подал ей сахар, затем предложил добавить в чашку молотого перца и абрикосового ликера, но она отказалась и стала пить кофе без всяких приправ и лишь слегка подсластив. После первого же глотка глаза ее сами собой закрылись и в душу хлынула острая тоска. «Запах кофе напоминает мне Кандию... и аукционный зал, где к нему примешивался аромат табака... Мне бы хотелось вернуться туда, вернуть то мгновение, когда рука в черной перчатке приподняла мою голову... Кофе пах так хорошо... В Кандии я была счастлива...»
Она отпила три глотка и, наконец, заплакала, не в силах сдержать рвущихся из груди рыданий. Она стыдила себя за эту слабость, за признание своего поражения перед Османом Ферраджи, тем более что ей была очевидна вся нелепость охвативших ее чувств. В Кандии она была всего лишь несчастной, униженной, запуганной рабыней, в Кандии ее продавали с торгов. Но тогда она была еще полна надежд, у нее была заветная цель! Там рядом с нею был ее друг, ловкий и предприимчивый Савари, который ободрял ее, не давал ей впасть в отчаяние, говорил, что ей делать, который сквозь решетку ее подземной темницы передавал ей перо и бумагу и, переодевшись в рубище нищего, неожиданно подавал ей таинственные знаки. Где теперь бедный, старый Савари? Может быть, ему выкололи глаза, чтобы он вместо осла ходил кругами, вращая черпаковый подъемник, качающий воду из колодца?
А может быть, его сбросили в море или отдали на съедение псам?.. Ведь эти люди способны на любую жестокость.
— Я не понимаю, отчего вы плачете, кричите, брыкаетесь и вообще портите себе кровь, — сказал приятный голос великого евнуха.
— Уж будто не понимаете, — выговорила между двумя всхлипами Анжелика. — Ну конечно, где вам понять, от чего может плакать женщина, которую разлучили с ее близкими и заточили в тюрьму! И, кажется, не я одна здесь плачу. Послушайте, как воет там, внизу, другая несчастная.
— Но ведь ВЫ — это совсем другое дело.
Он поднял руку, раздвинул свои длинные, унизанные кольцами пальцы с оранжевыми ногтями и принялся считать:
— Женщина, которая довела до сумасшествия маркиза д’Эскренвиля, которая побудила дона Хосе де Альмаду, самого осторожного коммерсанта из всех, кого я знаю, дойти до цены в двадцать пять тысяч пиастров, чего он был делать не вправе, которая сбежала от непобедимого Рескатора, которая осмелилась говорить с Меццо-Морте в таком оскорбительном тоне, какого не решались себе позволить даже его враги... И я еще добавлю — первая женщина, которой удалось убежать от великого евнуха Османа Ферраджи! Такая репутация ко многому обязывает. Женщина, все это совершившая, не может плакать и впадать в истерики!
Анжелика вынула свой носовой платок и залпом допила остывающий кофе. Выслушав панегирик Османа Ферраджи, она пришла к выводу, что, пожалуй, недооценивала свои возможности, и в ней снова пробудился прежний боевой дух. «В конце концов, разве я не могу стать первой женщиной, которой удастся совершить побег из гарема?» — подумала она.
Ее зеленые глаза изучающе посмотрели на сидящего напротив нее великого евнуха. Сейчас она снова чувствовала к нему ту симпатию и уважение, которые он внушил ей, когда она впервые увидела его в день казни рыцаря фон Нессельхоода. При свете луны его лицо походило на лик изящной бронзовой статуи. Лежащие на нем мягкие тени подчеркивали тонкость черт, несколько чрезмерную для мужчины. Когда на этом лице не было улыбки, низко нависшие брови делали его суровым. Однако в эту минуту великий евнух улыбался. Он думал о том, что зеленые глаза сидящей перед ним женщины схожи с глазами пантеры. Она из той же породы, и ее слезы вызваны не чем иным, как досадой на свое поражение. Ничего, он сумеет повернуть ее честолюбие в нужное русло.
— Нет, — сказал он, качая головой. — Пока я жив, вы от меня не убежите. Не желаете, ли фисташек? Они привезены из Константинополя. Как вы их находите?
Анжелика нехотя пожевала несколько ореховых ядрышек и сказала, что ей доводилось пробовать фисташки вкуснее этих.
— Где? — внезапно забеспокоился Осман Ферраджи. — Вы помните имя и адрес торговца, который их продавал?
И он пояснил, что доставка лакомств к столу сотен наложниц Мулея Исмаила является предметом его особой заботы. В гареме ожидают чего-то необыкновенного от этой поездки в Алжир, предпринятой им для пополнения запасов мальвазии и восточных сладостей. Благодаря его стараниям гарем Мулея Исмаила снабжается лучше всех гаремов Берберии. Когда она приедет в Мекнес, она сможет в этом убедиться сама...
Анжелика выпрямилась, мгновенно выпустив когти.
— Я никогда не поеду в Мекнес! Я хочу быть свободной!
— А что вы станете делать со свободой?
В его вопросе прозвучало такое неподдельное недоумение, что весь бунтарский запал Анжелики тут же угас. Она могла бы крикнуть ему в лицо, что хочет вернуться к своим близким, вновь увидеть родину, но внезапно ей стало ясно, что она уже не знает, чего на самом деле хочет, и вся ее жизнь показалась ей сплошной насмешкой. У нее не осталось на земле привязанностей, кроме двоих маленьких сыновей, но даже их она легкомысленно втянула в водоворот своих безрассудных авантюр.
— Надо уметь наслаждаться радостями жизни везде, куда бы ни привела нас воля Аллаха, — негромко промолвил голос великого евнуха. — Женщины способны быстро приспосабливаться. Вам страшно оттого, что у нас черная или коричневая кожа и вам незнаком наш язык; но разве в наших нравах и обычаях есть что-либо, что могло бы внушить страх?
— Неужели вы всерьез полагаете, что такое зрелище, как четвертование мальтийского рыцаря, на котором мы с вами недавно присутствовали, может склонить меня к тому, чтобы находить приятность в мусульманских нравах?
На лице Османа Ферраджи изобразилось искреннее удивление.
— Но разве в вашей стране людей не казнят, разрывая их на части четырьмя лошадьми? Французы, с которыми мне приходилось беседовать, рассказывали мне о таком способе казни.
— Это правда, — согласилась Анжелика. — Но... такие казни бывают далеко не каждый день. Во Франции четвертуют только тех, кто покусился на жизнь короля.
— Однако и у нас способ, которым казнили этого мальтийского рыцаря, тоже применяется редко. Поступая так с противником, ты признаешь, что он был для тебя очень опасен, что ты его боялся и что он причинил тебе много вреда. Удостоиться такой казни есть великая честь. Вам, сударыня, страшно потому, что вы невежественны, как все христиане, не желающие понять ислам
Они воображают, что мы дикари. Вы увидите города Магриба, что на нашем языке означает «запад». Вы увидите розовый, как пламя, Марракеш, стоящий у подножия Атласских гор, чьи снежные вершины сверкают подобно бриллиантам. Фес, что по-арабски значит «драгоценный камень», и столицу нашего султана Мекнес, город, словно воздвигнутый из слоновой кости. Наши города красивее и богаче, чем ваши.
— Этого не может быть, — прервала его Анжелика. — Вы не знаете, о чем говорите. Разве можно сравнить с Парижем это нагромождение белых кубиков?..
Она указала, рукой на спящий у их ног Алжир и запнулась. То, что она увидела, было исполнено невообразимой красоты; красоты, пришедшей не из реального мира, а из царства снов. Там, у аметистового моря, стоял город, созданный кудесницей-луной из белого-белого, просвечивающего фарфора, город-сон, воплощение созерцательного, склонного к неспешным раздумьям духа ислама, открывшегося вдруг над крикливой мишурой пиратского поселения.
— Вы не созданы для страха, — говорил, покачивая головой, Осман Ферраджи. — Будьте покорной, и вам не сделают ничего дурного. Я дам вам время привыкнуть к исламским обычаям.
— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому пренебрежению, с которым вы относитесь к человеческой жизни.
— А стоит ли человеческая жизнь того, чтобы о ней так беспокоиться? Действительно, христиане до безобразия боятся смерти и пыток. Похоже, что ваша религия плохо готовит вас к лицезрению Бога.
— Что-то в этом духе я уже слышала от Меццо-Морте.
— Меццо-Морте — ренегат, так сказать, турок по профессии, — с неприкрытым презрением сказал Осман Ферраджи, — однако, мне хотелось бы верить, что его привели к нам не только его страсть к наживе и честолюбие, но и та свобода верований, которая дает нам вкус к жизни и вкус к смерти, а не страх перед тем и другим, как у вас, христиан.
— Как жаль, что вы не смогли стать муллой, Осман-бей. Вам хорошо удаются проповеди. Вы думаете, что сумеете обратить меня в мусульманскую веру?
— У вас не будет выбора. Как одна из жен нашего великого владыки Мулея Исмаила, вы должны будете стать мусульманкой.
Анжелика плотно сжала губы, чтобы удержаться от колкого ответа, и довольно непочтительно подумала: «Держи карман шире!» До марокканского страшилища, которому ее предназначали в наложницы, было, слава Богу, еще далеко. А пока суд на дело, нужно найти способ сбежать. И она его непременно найдет. Хорошо, что Осман Ферраджи угостил ее кофе!..