Он прибыл в усадьбу Торна неохотно. Хозяин был найден мёртвым — удар по затылку, следы борьбы, разбитая лампа в мастерской. Полиция начала расследование. На первый взгляд, всё указывало на ограбление: мебель была перевёрнута, ящики — выдвинуты и брошены, бумаги рассыпаны по полу. В кабинете Торна явно что-то искали. Однако пропавших вещей не нашли, и ни одна из ценных картин не была тронута.
Инспектор Смит допрашивал слуг и знакомых, но расследование заходило в тупик. Ни одного прямого свидетеля. Никаких отпечатков. Всё выглядело так, будто преступник знал, что делает, и тщательно замёл следы. Ни на одном предмете в комнате не было найдено чужих следов ДНК. Удар был нанесён предметом, не оставившим вмятин. Полиция осматривала дом, но, не найдя явного мотива, теряла уверенность. Слишком чисто. Слишком аккуратно.
Тем временем родственники Торна настояли на инвентаризации коллекции. Для этого и был вызван мистер Грей — искусствовед, специалист по позднему символизму, человек с манерами нотариуса и проницательным взглядом под густыми бровями.
Грей прибыл не один. С ним была мисс Анна Лейн — его помощница, молодая женщина с твёрдым шагом и внимательным взглядом. Их задачей была систематизация художественной коллекции, инвентаризация картин, рукописей и черновиков, а также анализ личных бумаг покойного. Формально Грей не имел отношения к следствию. Но, наблюдая за ходом расследования, он видел, как полиция пробуксовывает: улик нет, мотивов нет, алиби — проверены. И тогда он начал задавать вопросы сам. Спокойно. Методично. Его гипотезы рождались не из улик, а из противоречий. И именно они вскоре начали давать плоды.
Они начали с осмотра мастерской. В комнате царил беспорядок: выдвинутые ящики, раскиданные бумаги, перевёрнутые стулья. Всё говорило о том, что здесь что-то искали. Но ни одной ценной картины не исчезло.
— Начнём с кабинета, — коротко бросил Грей. — Нам нужно навести порядок. Если тут что-то прятали — оно может быть среди рутины.
Анна кивнула. В руках у неё была кожаная папка с ярлыками для маркировки. Она наклонилась, поднимая рассыпанные письма.
— Ужасно, — пробормотала она. — Такое впечатление, будто искали не ценности, а... тайну.
— Возможно, именно так, — отозвался Грей. — Дом будет говорить, если мы научимся его слушать.
Им отвели комнату, где прежде находился кабинет Торна. Именно здесь они начали сортировку: письма, черновики, эскизы.
— Сэр, — не выдержала Анна, — вы правда думаете, что это было убийство?
— Я думаю, что "Прощальная роза" — та самая картина в углу мастерской, которую мы с вами только что осматривали, — молчит слишком выразительно, — произнёс Грей, не поднимая головы. — А молчание иногда громче крика.
Усадьба, мрачная и запущенная, казалась сама по себе вне времени. В холле пахло сыростью и старым деревом. Слуга, высокий мужчина с измождённым лицом, провёл его в мастерскую покойного художника — Элиаса Торна.
— Вот, сэр, как она и осталась после той ночи, — пробормотал он, жестом указывая на дальний угол комнаты.
Там стояла картина. Незаконченная. И живущая своей жизнью.
"Прощальная роза". Одинокий бутон на фоне тёмного прибоя, мазки — нервные, в них чувствовалась тревога. Но не это зацепило Грея. Он наклонился ближе и чуть прищурился. В композиции была логическая ошибка. Роза, изображённая на переднем плане, отбрасывала тень влево, тогда как свет падал справа, — в то время как отражения на воде и всполохи в небе указывали на иную, противоположную точку света. Такое противоречие невозможно для художника с уровнем Торна — он бы не допустил этой нестыковки случайно. Грей понял: картина не просто эстетична, она что-то маскирует, как будто приглашает взглянуть на мир под другим углом.
Он выпрямился.
— Кто последний видел его живым? — поинтересовался он у инспектора Смита, вошедшего в комнату.
— Пока подтверждается: экономка, миссис Грант. И Роберт Марсден, его друг и меценат. Говорит, что уехал тем же вечером. Проверим.
— И всё же, инспектор, — тихо произнёс Грей, — если это был грабёж, зачем оставлять картины, серебро, коллекционные книги? И почему так много внимания было уделено именно бумагам?
Смит нахмурился.
— У нас нет точного понимания мотива. Возможно, убийца искал нечто конкретное. Возможно, даже саму "Прощальную розу".
Грей перевёл взгляд на картину и тихо добавил:
— Или то, что она скрывает.
— Есть ещё один момент, — заметил Смит. — Несколько лет назад здесь уже была странная история. Исчезла молодая художница. София... фамилия ускользает. Она была ученицей Торна. Ушла и не вернулась. Найти её не удалось.
Грей поднял брови.
— София Бланш. Я знал её. Талантлива, порывиста... Она была близка с Торном.
— Тогда вам будет интересно узнать, что в её деле тоже был Марсден. Финансировал её выставку. Говорят, был влюблён.
— И снова он рядом, когда кто-то исчезает... — задумчиво произнёс Грей.
— Я не говорю, что это связано. Но, возможно, ваш искусствоведческий взгляд даст нам больше, чем стандартный протокол.
Грей кивнул. Он чувствовал: узел затягивается.
Марсдена вызвали на допрос. Он держался спокойно, отвечал на вопросы без запинки и предоставил железное алиби: видеозаписи с камер отеля «Сент-Джеймс», в котором Марсден останавливался в ту ночь, и свидетельства персонала администратора подтверждали, что в ночь убийства он действительно покинул усадьбу и прибыл в город. Однако в его словах Грея насторожила одна деталь.
— Простите, вы сказали, что уехали, как только Торн ушёл в мастерскую? — переспросил Грей.
— Да, он хотел закончить "Прощальную розу". Я попрощался и сразу отправился в отель, — кивнул Марсден.
Грей взглянул на инспектора Смита и тихо произнёс:
— Странно. Картина незаконченная. Но Торн никогда не работал над холстом при выключенном свете — он всегда писал при верхнем освещении, даже ночью. А согласно показаниям экономки, свет в мастерской был погашен ещё до полуночи. Значит, картина, над которой он якобы работал, осталась незавершённой не потому, что он не успел, а потому, что вовсе не приступал к ней в ту ночь. Кто-то врёт. Или Торн так и не дошёл до мастерской живым.
На Марсдена улик не было. Его алиби подтверждалось, и полиция вынужденно переключилась на другие версии. Под подозрение попали наследники — троюродный племянник художника Гилберт Торн, претендовавший на часть имущества, и двоюродная сестра, миссис Эллисон, с которой Торн не общался более десяти лет. Оба прибыли в усадьбу сразу после смерти, под предлогом участия в разделе имущества. Возможно, кто-то из родственников убил Торна и устроил хаос в доме в поисках завещания. Бумаги были перемешаны, некоторые письма надорваны, ящики опустошены, а мебель в кабинете — перевёрнута. Новая версия прибавляла вопросов: знал ли убийца о содержании завещания? Было ли оно спрятано или уничтожено? И почему, при наличии следов обыска, Пропала только одна вещь — черновик, который, по словам экономки, обычно лежал на столе у "Прощальной розы". В нём Торн якобы делал личные пометки: отрывки писем, мысли, наброски. То, что исчез именно этот лист, при том что драгоценности и картины остались нетронутыми, указывало на мотив, связанный не с наживой, а с тайной информацией.
— Никогда не был на его выставке, — заметил Грей, перебирая конверты. — Торн не любил публику.
— Зато сколько о нём писали, — откликнулась Анна. — Особенно после той экспозиции в Берлине, помните? Все говорили об одной работе: «Свет над бездной».
— Картина, которую он потом якобы уничтожил... да, помню. Символизм на грани откровения. Но всё же — слишком личная, чтобы показывать. Он не был честен с публикой — и был слишком честен с самим собой.
Анна кивнула, поднимая старую картонную папку. Бумаги внутри хрустнули от времени.
— Странно... — она нахмурилась. — Смотрите, сэр. Это не просто чертёж. Это схема. — Она развернула лист на столе.
На пожелтевшей бумаге был набросан план усадьбы. В центре — оранжерея. А сбоку, словно кто-то добавил позже, аккуратным карандашом был нарисован компас. В точности такой же, как тот, что был изображён в тени лепестков «Прощальной розы».
— Блестяще, Анна, — пробормотал Грей, пододвигаясь ближе. — Значит, Торн что-то прятал. И оставил путь к разгадке... в картине.
Грей и Анна тщательно осмотрели "Прощальную розу". В левом нижнем углу, под несколькими слоями краски, Грей обнаружил крошечный символ — почти стертый логотип пансионата "Селвин-Холл", старинного лечебного учреждения, заброшенного уже более десяти лет. Этот знак совпадал с пометкой на схеме, найденной ранее в бумагах Торна. Компас в углу картины указывал на то же направление.
— Думаю, он указывает не просто место, — задумчиво сказал Грей. — А сцену преступления.
— Но почему именно пансионат? — удивилась Анна. — Что он мог там спрятать?
— Не что, — ответил Грей. — Кого.
Они немедленно сообщили об открытии инспектору Смиту. Полиция провела обыск в указанном месте. В подвальном помещении заброшенного пансионата, под слоем земли и бетонной плиты, были обнаружены человеческие останки. Судя по найденной на месте броши с инициалами, это могла быть София Бланш.
Грей молча стоял у входа в пансионат, глядя на заколоченные окна.
— Он не мог спасти её... но оставил голос. — Его голос дрогнул. — Через искусство. Через розу.
Грея не покидали сомнения. Мысль о том, что Торн, замкнутый, но тонко чувствующий человек, мог быть причастен к убийству, казалась невозможной. Однако всё больше деталей — незавершённая картина, исчезновение черновика, тревожные воспоминания экономки — заставляли задуматься. Не веря до конца в версию полиции, он начал собственное, неофициальное расследование, стараясь понять не только, кто убил художника, но и что именно Торн хотел донести перед смертью.
Поздним вечером, когда Грей остался один в кабинете, изучая очередную папку с письмами, раздался резкий звук — хлопок входной двери. Он поднял голову, прислушался. Никого. Дом был пуст, прислуга уже покинула усадьбу, а Анна ушла в свою комнату.
Он снова углубился в чтение, когда за его спиной вдруг зазвонил мобильный телефон. Номер не определялся. Грей взял трубку.
— Вы копаете слишком глубоко, мистер Грей, — раздался искажённый голос. — Иногда искусство должно оставаться загадкой.
— Кто это? — резко спросил он, но в ответ послышались короткие гудки.
Он посмотрел на телефон и заметил, что экран стал странно мерцать. Через несколько секунд на нём появилось новое сообщение: «Следующий шаг может дорого обойтись. Оставьте усадьбу».
Грей встал, прошёлся по комнате. Он чувствовал, как в груди разливается холод. Кто-то явно следил за его действиями. Это значило, что он на верном пути. И кого-то его поиски пугали.
Он подошёл к картине и провёл пальцем по нижнему углу холста.
— Ты чего-то боишься, — пробормотал он вслух. — А значит, в этой тьме точно спрятан свет.
Оставшись наедине с собой и шёпотом мыслей, Грей уселся в кресло у камина, задумчиво поглядывая на потрескивающее пламя. Он чувствовал, как сжимается кольцо — не вокруг преступления, а вокруг него самого. Угроза была реальной, и она исходила изнутри дома.
Он перебирал в голове каждого из родственников.
Гилберт Торн? Тот с самого начала проявлял излишнюю заинтересованность в завещании. Но он был слишком прямолинеен, слишком нервозен. Такие редко идут на убийство — они скорее громко возмущаются, чем тихо действуют.
Миссис Эллисон? Женщина с тяжёлым взглядом и выдержкой. У неё была причина ненавидеть Торна — старая обида, отстранённость, ссора по поводу наследства. Она умела ждать. И могла нанять кого угодно.
Марта, экономка? Нет. Грей чувствовал: она скорбела по-настоящему. Её растерянность не могла быть игрой.
Марсден? Его алиби было идеальным. Слишком идеальным. Но если он действительно не лгал, то остаётся только один вариант: кто-то из родственников знал, где находится черновик, и боялся, что Грей его найдёт.
Он вздохнул. Улики были тонкими, как паутина. И каждый взгляд за завтраком, каждое случайное слово теперь могло быть отголоском страха. Или вины.
Поздним утром Грей зашёл в кабинет инспектора Смита. Тот сидел за столом, листая отчёт патологоанатома.
— Инспектор, мне нужно с вами поговорить, — начал Грей, прикрыв за собой дверь.
Смит оторвался от бумаг, поднял на него уставший взгляд.
— Слушаю.
Грей положил на стол свой телефон.
— Мне поступила угроза. Прямо в этом доме. Кто-то не хочет, чтобы я продолжал расследование. Голос был искажён, но суть ясна — мне советуют уехать.
Смит нахмурился.
— Вы уверены, что это не розыгрыш?
— Слишком конкретно. И... это не всё. Мой телефон странно себя повёл после звонка. Мигающий экран, потом — сообщение. Кто-то наблюдает за мной. Здесь, в доме.
Инспектор поднялся, подошёл к окну.
— Что вы собираетесь делать?
— Я не уйду, — твёрдо сказал Грей. — Я чувствую, что близок к разгадке. Угроза только подтверждает: кого-то пугает, что я докопаюсь до истины.
— У вас есть предположения?
Грей на мгновение замолчал.
— Пока не уверен. Но, судя по реакции, кто-то в доме знает, где черновик Торна. И этот кто-то боится, что я его найду. Я продолжаю работу. Но прошу вас: будьте наготове. Возможно, следующая угроза не будет только словами.
В тишине, опираясь на спинку кресла и вглядываясь в пламя, Грей вдруг почувствовал, как в сознании складывается новая картина. Не с родственниками нужно связывать угрозы. Не завещание и не наследство были в центре этой драмы. Нет.
Он резко выпрямился. София. Торн. Их связь.
— Убийство Софии, — прошептал он, — не имеет отношения к имуществу. Оно слишком старое, слишком личное. Это было не про деньги... а про тайну. Про страх. Про вину.
Он схватил папку с письмами и снова стал их перелистывать, ища любые упоминания Софии, её работ, её конфликтов. Если мотив скрыт в прошлом, то именно там и надо искать. Возможно, Торн хранил её тайну. Возможно, он знал, кто виноват, и пытался сказать об этом. Через картину. Через символы. Через "Прощальную розу".
Поздним вечером, в читальном зале, Грей перебирал старые газеты и вырезки, связанные с именем Софии Бланш. Среди них он наткнулся на пожелтевшую статью из культурного еженедельника шестнадцатилетней давности. Там, среди сухих рецензий на выставки, была заметка о дебютной экспозиции молодой художницы.
В последнем абзаце говорилось: «...меценат Роберт Марсден не скрывает своей симпатии к юной Софии Бланш, о которой он отзывается как о “будущем символизме Европы”. Ходят слухи, что между ними — нечто большее, чем просто профессиональный интерес».
Грей замер. Прочитал абзац ещё раз. Сердце замерло, но ум, напротив, прояснился.
— Он её любил... — прошептал он.
Он отложил статью, поднялся, прошёлся по комнате. В его голове стремительно выстраивалась новая картина. Марсден, влюблённый, покровительствовал Софии. Но она выбрала Торна. Старше, закрытее, но гениальнее. И Марсден потерял не только любовь, но и контроль.
Грей вернулся к вырезке. Пальцы стучали по столу. Он впервые почувствовал подлинную боль, скрытую за убийством. Это был не расчёт. Это была ревность. Уязвлённое самолюбие. Внутренний конфликт, который не угасал годами.
— Вот где стоит копать, — произнёс он вслух. — Не в имуществе. В сердце. В предательстве, которое не прощают.
Поздним вечером Грей вновь встретился с инспектором Смитом в его кабинете. На столе между ними лежала распечатка статьи о Софии и наброски картины.
— Я почти уверен, что мотив в этой истории — не завещание, — тихо начал Грей. — Это любовь, отвергнутая, разрушенная. Марсден... он любил Софию. Но она выбрала Торна. Это могло стать причиной.
Смит медленно кивнул, нахмурившись:
— Эта версия выглядит логичной. Но у нас по-прежнему нет доказательств. Ни отпечатков. Ни записей. Ни свидетелей. Одни домыслы.
— И всё же они складываются в картину, — возразил Грей. — Торн что-то знал. Он пытался передать это через «Прощальную розу». А Марсден... он был рядом и тогда, и теперь.
Инспектор раздражённо откинулся в кресле:
— Без улик мы не можем даже допросить его повторно. Всё слишком аккуратно замаскировано. Как будто он опережает нас на шаг.
Грей молча сжал губы. Он чувствовал ту же безысходность. Правда была близко, но оставалась недоступной. Пока.
Прошло несколько недель. Грей и Анна продвигались в своей работе — почти все бумаги были систематизированы, картины описаны, а инвентарный журнал заполнен на две трети. Однако ответа на главный вопрос — кто убил Торна — не было. Расследование полиции стояло на месте, инспектор Смит больше не выходил на связь, а дом, казалось, снова погружался в тишину.
Именно тогда, когда Грей в очередной раз перебирал стопку личных писем художника, Анна окликнула его из соседней комнаты:
— Сэр... посмотрите. Это было закатано между двумя холстами. Я чуть не выбросила.
Она протянула сложенный вчетверо лист бумаги. Грей аккуратно развернул его. Это был фрагмент черновика — знакомый почерк, нервные строки, обрывки фраз. В углу — набросок, схематичный и резкий: профиль мужчины, вытянутое лицо, овал очков. И под ним — единственное слово, обведённое несколько раз: «Он».
Грей поднял глаза. Он чувствовал: это — зацепка. И кто-то очень не хотел, чтобы она всплыла.
Он аккуратно расправил лист и медленно выдохнул. Глаза его сузились.
— Это он. Он знал, что за ним придут, — прошептал Грей.
— Кто он? — спросила Анна, заглядывая в черновик.
— Профиль. Очки. Это Марсден. Торн не мог обвинить его напрямую — но изобразил. Он боялся, но всё же попытался оставить след. Этот черновик — последняя капля.
Грей поднялся и, не говоря ни слова, поспешил в кабинет инспектора Смита. Через полчаса весь отдел был поднят по тревоге.
Второй допрос Марсдена был совсем другим. При виде черновика он побледнел.
— Я не знаю, кто это нарисовал, — глухо произнёс он.
— Это почерк Торна, подтверждено графологом. И это ваш профиль. И подпись — «Он». Он боялся вас. Почему, мистер Марсден? — голос Грея был холодным.
Марсден не ответил. Он отвёл глаза.
Смит добавил:
— И ещё. Мы проверили камеры на трассе. Ваша машина покинула усадьбу позже, чем вы утверждали. И её видели у пансионата «Селвин-Холл». Именно там мы нашли останки Софии Бланш.
Марсден обмяк. Он закрыл лицо руками. Долго молчал. Затем едва слышно прошептал:
— Я не хотел... — тихо произнёс Марсден, не поднимая глаз. — София угрожала раскрыть всё. Она собиралась рассказать о подделках, которые я заставлял её делать. Я пытался её отговорить... но она пошла к Торну. Он попытался остановить её — не для меня, для неё самой. Но было поздно. Я пришёл в ярость. Она погибла. А он... он всё видел. И с тех пор мы оба молчали. Но он не простил. Оставил розу. Чтобы сказать за нас обоих. Эта картина — его приговор.
Грей закрыл глаза. Слова подтверждали всё, чего он боялся. Истина — больнее всех домыслов.
— А Торн? — спросил он.
— Он увидел, что я сделал... и молчал. Всю жизнь молчал. До последнего. Пока не нарисовал эту чёртову розу.
Смит встал, обошёл стол и, глядя прямо в лицо Марсдену, спросил:
— Что вы искали в доме Торна в ту ночь? Зачем перевернули кабинет, перерыли бумаги?
Марсден молчал.
— Вы искали письмо, не так ли? Или черновик. Любую зацепку, которая могла бы связать вас с исчезновением Софии Бланш.
Марсден тяжело вздохнул, опустил взгляд и прошептал:
— Он всё знал. Но не говорил. Он зашифровал всё в этой картине. А я... я не нашёл её раньше вас.
— Вам придётся всё это повторить под запись.
Марсден не сопротивлялся. Его маска рухнула.
Позже, стоя перед «Прощальной розой», Грей произнёс:
— Он не отомстил. Он не обвинил. Он оставил шанс на правду. Это был акт прощения. Через искусство. И потому — не смерть, а искупление.