Морозное декабрьское утро 1990 года. Москва, затерянная в серых сумерках, казалась вымершей. В подвале старого здания на Лубянке, куда не доносились даже отголоски городской суеты, стояла неестественная тишина.
Трое мужчин в белых халатах молча наблюдали за человеком, лежащим на кушетке. Его звали Алексей Гордеев — врач, экстрасенс, медиум, а по мнению некоторых — живой ключ к самой смерти.
— Показатели? — тихо спросил старший из наблюдателей, Игорь Семёнов, полковник КГБ, чьи холодные глаза выдавали больше страха, чем он хотел бы показать.
— Пульс — ноль. ЭЭГ — полная тишина. — ответил врач, Дмитрий Лебедев, не отрываясь от мониторов. — Он мертв уже семь минут.
Но никто в комнате не верил в смерть Гордеева. Потому что он уже трижды возвращался.
В воздухе запахло озоном. Над телом Алексея дрожала едва заметная дымка, словно пространство само сопротивлялось тому, что происходило. Вдруг приборы взорвались всплесками активности — необъяснимые электромагнитные импульсы, скачки температуры.
— Он там… — прошептал третий наблюдатель, Михаил Воронов, физик, чьи теории о многомерности сознания теперь проверялись самым жутким образом.
Гордеев не дышал. Но его губы дрогнули.
И тогда в комнате появилась Она.
Не как видение, не как тень — а как ощущение. Холодное, древнее, безликое и в то же время — знакомое. Как будто кто-то встал за спиной у каждого и смотрит прямо в душу.
— Вы чувствуете? — голос Воронова прервался.
Они чувствовали. Смерть была в комнате.
А потом Алексей Гордеев вдохнул.
Его глаза открылись. Но это были не его глаза. В них отражалось что-то далёкое, чуждое, словно он принёс с собой кусочек того мира.
— Она ждёт… — прошептал он хрипло. — Не всех. Только тех, кто готов увидеть себя настоящего.
И тогда Семёнов понял: проект вышел из-под контроля. Они открыли дверь, которую нельзя было открывать.
А за ней кто-то смотрел в ответ.