Я до сих пор помню запах роддома — резкий антисептик, сладковатый аромат детского крема, прелый дух больничных халатов.
И еще — дешевый одеколон Антона, который он брызнул перед тем, как зайти в палату. Как будто готовился не к встрече с новорожденным сыном, а к свиданию.
огда меня перевезли в палату после операции, все вокруг было как в тумане. Сквозь пелену слабости я видела, как Антон неловко держит нашего сына — его руки были напряжены, будто он боялся уронить эту хрупкую жизнь.
—"Он… маленький" — пробормотал он, быстро передав ребенка медсестре.
Потом сел в пластиковое кресло у окна и уткнулся в телефон. Синий свет экрана освещал его каменное лицо.
— "Ты даже не посмотришь на него?"— прошептала я.
Он вздохнул, поднял глаза:
— "Нам нужно поговорить. Но не сейчас. Ты еле живая"
Поцеловал меня в лоб — сухой, безжизненный поцелуй — и вышел, оставив после себя запах того самого одеколона.
На следующий день пришла его мать. Лидия Петровна. В руках — не цветы, не фрукты, а мой же собственный чемодан, который я собирала в роддом.
— "Антон не придет"— сказала она прямо, поставив сумку на пол. — "Он уехал".
Я тупо смотрела на ее накрашенные губы, которые шевелились, выдавая слова, похожие на удары ножом:
— "Он не готов быть отцом. И… он встретил другую. Ты же понимаешь, это сложное время для него".
Мой сын в это время копошился в прозрачной кроватке. Его крошечные пальцы сжимались в кулачки, будто он пытался за что-то ухватиться.
— "Он хотя бы увидит его? Хоть раз?" — спросила я, и мой голос прозвучал так тихо, что Лидия Петровна наклонилась ближе.
— "Не мучай себя, девочка", — ответила она, поправляя меховую накидку. — "Забудь".
Медсестры шептались ,думали, что я сплю.
— "Бросил прямо здесь, представляешь? Ребенка даже не взял на руки", — шипела одна.
— "Говорят, любовница уже беременна. Вот и торопился", — отвечала другая.
Я притворилась спящей, пока они меняли капельницу. Но когда они ушли, схватила телефон и в отчаянии написала Антону:
"Хоть фото сына хочешь увидеть?"
Ответ пришел через час:
"Не надо. Прости" .
Когда мама приехала за мной, она не плакала. Она просто взяла внука на руки, крепко обняла меня одной рукой и сказала:
— "Пошли, дочка. Домой".
В такси я заметила, как ее пальцы дрожат, когда она поправляет одеяльце вокруг малыша.
— "Мама, я так боюсь…
— "Я знаю", — перебила она. — "Но я с тобой. Мы справимся.
Прошло три года. Антон ни разу не спросил о сыне. Но иногда я ловлю себя на том, что ищу его черты в лице ребенка.
— "Мама, а где мой папа?" — спросил как-то сын, глядя на фото в альбоме.
— "Он далеко", — ответила я.
— "Он хороший?"
Я закрыла альбом и обняла его:
— "Ты — хороший. А это главное".
И тогда мой малыш улыбнулся. И в его улыбке не было ни капли того человека, который однажды вышел из роддома и не оглянулся.
