Однажды ранним утром, когда роса ещё не успела сползти с листьев, маленькая Сонечка, шестилетняя девочка с копной тёмных косичек, отправилась в лес за грибами. Её румяные щёчки светились от радости: мама разрешила собрать корзинку белых боровиков и подберёзовиков, а за этим лакомством в деревне ходило столько легенд! Никто не заподозрил беды — такой обычный поход, такие безмятежные заросли…
Лес встретил Сонечку привычным шелестом листвы и птичьим щебетом. Она радостно шагала по узкой тропинке, то и дело нагибаясь, чтобы положить в плетёную корзинку ещё и ещё грибы. Но солнце уже поднялось выше, когда девочка заметила, что впереди нет привычного лесного царства света, а лишь густая зеленая стена, словно завеса. Расстояние между деревьями сузилось, и тени начали смыкаться над тропой, будто над головой вдруг опустился тяжёлый зелёный купол.
Сонечка не растерялась: «Повернусь назад, — подумала, — и снова увижу бабушкин дом». Но, когда она оглянулась, то обнаружила, что ни знакомой просеки, ни солнечного пятна не видно. Только мрак и ветер, который припоминал голос: тихий, зовущий как мамина ласковая песня, но невнятный, словно кто-то дышал прямо за спиной.
Девочка сделала шаг вперёд, подбирая грибы у корня старого дуба. Лес огласился приглушённым шорохом, а из глубины зарослей донёсся странный хохот — едва различимый, но зловещий. «Это зверь, — испуганно подумала Соня, — или птица?» Она поспешила собрать последние два гриба и направилась обратно. Но под каждым её шагом тропинка словно меняла направление.
С каждой минутой лес становился всё глуше. Пение птиц сменилось противным скрипом — как будто кора деревьев стонет. Солнечные лучи укатились за непробиваемые ветви, и девочка поняла, что над ней уже не живой лес, а нечто бесформенное и чёрное. Её сердце забилось в груди, словно птичье крыло, и блеснули слезы на ресницах.
Сонечка шла по зыбкой тропинке, а лес вокруг неё утратил всякую логику: пни превратились в кривые изваяния, корни ядовито искривились, словно что-то шевелилось в земле. Девочка отчаянно позвала: «Мама! Бабушка!». Но вместо материнского голоса дошёл лишь эхо, искажённый, хриплый, как чья-то злобная шутка.
Вдруг над свисающей листвой мелькнул силуэт — женщина в старомодном платке, с вытянутым лицом, а глаза её горели искусственным светом. Соня замерла в ужасе: фигура не шевелилась, но звучал шёпот: «Иди со мной, пойдёшь домой…». Голос казался знакомым, но разве может быть доброе лицо в пугающем лесу? Девочка хотела закричать, но язык будто прилип к нёбу.
Слезы предательски отказались потечь, и отчаяние заставило сердце дрожать. Сонечка бросилась прочь, но лесной пол под ногами вдруг разверзся: кривые корни опутали ботинки, и девочка упала, ударилась головой о влажную землю. В глазах закружилось, потемнело, и она почувствовала, как кто-то нежно, но неумолимо тянет её… куда-то вглубь чащи.
Утром взрослые нашли в лесу только пустую корзинку, валяющуюся возле повёрнутого набок пня. Ни следов ребёнка, ни звуков её плача — лишь тишина, давящая на грудь. Пеники и кусты были не тронуты, будто Сонечка исчезла сквозь землю. Увы, ни крики, ни мольбы о помощи не вырвали её из объятий леса.
С тех пор деревенские старики прошептали: «В том лесу уже много лет бродит печаль пропавших детей». Говорят, каждую осень, когда листья меняют цвет, можно услышать детский смех, лёгкий и невесомый, зовущий грибников глубже, к корням заколдованных дубов. Кто выходит за ограду травы — тот уже не возвращается; осталось только эхо зовов, которые манят и путают шаги.
Мать Сонечки больше никогда не выходила из дома — она заперла окна и двери, боясь заглянуть в ту тьму. Изредка в дом к ней стучится ветер, и она слышит невнятный шёпот: «Мама, я здесь…». Но когда дверь распахивается, коридор пустеет, и в холодном воздухе витает лишь лёгкая травяная кислинка — запах леса, что забрал её дитя навсегда.
Вечерами у печки старики рассказывают, что лес хранит души тех, кто погиб здесь, и время от времени пробуждается, чтобы заманить новых гостей. А однажды воронья стая, кружившая над просекой, вдруг опустилась в кусты — и из тёмной чащи полилась песня детских голосов, тихая, печальная. Никто не смог разобрать слов, но сердце всё равно обливалось слезой.
Теперь каждую осень, когда желтеют листья, родители предупреждают детей: «Не ходите за грибами в ту часть леса!» Но храбрецам всегда мало запретов и сказаний. А лес, в свою очередь, терпеливо ждёт следующей жертвы, чтобы её голос слился с шёпотом миллионов пропавших за всю историю. И глухая тьма под его ветвями шепчет: «Иди… иди… иди…»
