КРАТКИЙ ОЧЕРК БОЛЬШОЙ ЖИЗНИ
Часть 1
В марте 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения замечательного человека Сергея Николаевича Рукояткина.
На 81 год жизни Сергея Николаевича пришлось множество драматичных событий истории нашей страны, неизбежно оставивших следы и в его биографии, и в его судьбе, да и на его теле…
Серёжа Рукояткин родился 25 марта 1925 года в деревушке Деревягино Палкинского района Ярославской области. Сейчас этот район относится к Костромской области, но до нашего времени эта деревня не сохранилась – обезлюдела и в пятидесятых годах была окончательно убрана с карты. И не верится уже, что в первой четверти XX века на этом заросшем лесом месте стояли дворы, велось хозяйство, жили семьи.
Предки Серёжи жили здесь издавна: семья отца, Николая Яковлевича, непосредственно в Деревягино, семья мамы, Енаффы Сергеевны, в соседнем большом селе Палкино. О ранней истории семей Серёжиных родителей нам известно, к сожалению, немного. Из наиболее примечательных семейных со-бытий можно упомянуть то, что дед Серёжин по материнской линии служил срочную на Балтике, принимал участие в походе Цесаревича (будущего рос-сийского Императора Николая II) в Японию в 1890-91 годах, привёз со службы невиданные в деревне «сувениры»: кипарисовый крестик из Святой земли, панорамку Фудзиямы… А главное – привёз удивительные истории моряка о дальних странах. Кстати, звали деда Сергей Вагин, так что, вполне вероятно, Серёжу мама назвала в честь своего отца.
Но такие запоминающиеся события были скорее исключением в трудной деревенской жизни. Семья вела крестьянское хозяйство, а зимами мужчины собирались артелью и ехали на промысел в Петербург, плотничали.
Вскоре после женитьбы семья Николая Яковлевича и Енаффы Сергеевны пополнилась тремя сыновьями, старшим Александром и погодками Анатолием и Павлом. В 1914 разгорелся пожар Первой мировой, Николай Яковлевич был призван в армию, служил в 169-м пехотном Ахалцизском полку, а в 1915 году, при прорыве немцев на Висле, попал в плен и вернулся на Родину только после окончания «имериалистической». По его возвращении семья пополнилась дочкой Надеждой (1919 г.) и, наконец, младшим Серёжей (1925 г.). В большой и дружной семье младшенький ожидаемо был всеобщим любимцем. Братья опекали и развлекали его, сестрёнка нянчилась и помогала.
Сергей Николаевич много позднее вспоминал эту пору своей жизни, как самую счастливую. Дошедшие да нас фрагменты его воспоминаний описывают самые первые впечатления деревенского мальчишки: «был в огороде с мамой и она повела меня отдыхать спать. Это первое воспоминание», или «весна, солнце, а я в огороде в палисаднике перед домом лопаткой провожу ручейки воды с участка».
Ещё к тому периоду относится не слишком забавное воспоминание Надежды Николаевны, как маленький Серёжа сидел на подоконнике, а сестрёнка устроила для него целое представление: пела, плясала, смешила, как могла. И так в этом преуспела, что малыш от смеха вывалился наружу в открытое окошко… Концерт мог закончиться печально, несмотря на одноэтажность деревенских изб, но обошлось ушибом и громким рёвом зрителя.
Николай Яковлевич был человеком работящим, да старшие сыновья уже входили в силу, помогали, так что, появился в доме достаток, не сказать «бо-гатство», но определённая зажиточность была. Но в один из дней 1930-го года в дом Рукояткиных зашёл родственник (а родственниками были почти все жи-тели Деревягина) и доверительно сообщил, что семью собираются «раскулачивать». По тому времени это означало, что хозяйство порушат и растащат, а взрослых и детей хорошо, если не в лагерь посадят, но сошлют на чёртовы кулички определённо. И тогда Николай Яковлевич и другие родичи сами завербовались на работу на остров Сахалин. В ту пору освоение Дальнего Востока страны входило в приоритетные задачи большевиков, и отправлявшиеся в эти необжитые края добровольцы получали статус лояльных граждан Страны Советов. И оставшимся в деревне старикам власть теперь должна была содействовать, а не репрессии применять. И семья Рукояткиных отправилась через полстраны на восточную окраину страны.
Это было серьёзным испытанием и для взрослых - один из родственников был снят с поезда с тифом в Семипалатинске, где и умер, очень тяжело дался переход через бурный Татарский пролив и т.д., и т.п., – что уж говорить про Се-рёгу, пятилетнего пацана, никогда до этого не видевшего толком ни парохода, ни поезда. Когда только приехали на станцию грузиться, Серёжа встал около путей и глядел во все глаза на гигантский чёрный локомотив, пускающий клубы пара… А машинист, увидев рядом с машиной парнишку с открытым ртом, для пущего впечатления дал оглушительный гудок. Как рассказывал Сергей Николаевич: «Я тогда с перепугу маленько того… обмочился…». Ну, хорошо, что заикой не сделался…
На Сахалине пошла другая жизнь, наверно, более разнообразная, сытая, чем деревенская. Детям очень полюбилось какао, невиданное ранее. Однажды сестричка решила побаловать братца лакомством – сварила какао, бухнула туда пару ложек сахарного песка – гуляй, малышня, пока взрослых дома нету! Дала напиток Серёже, но братик сморщился, попробовав: «Горько…». Сестрёнка расщедрилась, сыпанула ещё ложечку сахара: «Горько!». Когда и четвёртая ложка сахара не помогла, Надя сама попробовала какао. Оно оказалось совсем не горьким, но жутко солёным: сестрёнка перепутала банки с сахаром и солью, а братик по малолетству перепутал слова «горько» и «солёно»… Напиток пришлось вылить. Взрослые уменьшения запасов какао и соли не заметили, слава Богу, а то бы попало обоим за бестолковость.
Серёжа на Сахалине пошёл в школу, обзавёлся друзьями. К этому времени относятся первые его фото, с которых смотрит на нас из группы детей серь-ёзный мальчишка, чуть похожий на того Сергея Николаевича, которого мы помним. Для Сергея Николаевича эти фотографии были ценными свидетелями его безмятежного детства. Он показывал фото, рассказывал, как звали ребят: «Вот это Гурка, сирота, в нашем дворе жил…»
К 1935 году сахалинский период семьи закончился. Все, кроме старшего брата Александра, который уже обзавёлся своей семьёй, получил на Сахалине хорошую работу, поехали обратно на материк, но не в родное Деревягино или Палкино, а в Ленинград – здесь была перспектива, возможность дать детям образование, профессию. Николай Яковлевич пошёл работать на завод, занялся привычным плотницким ремеслом, скоро стал стахановцем, уважаемым работником, был избран даже депутатом районного Совета депутатов трудящихся (хотя и был беспартийным). Анатолий и Павел были призваны на срочную, позднее принимали участие в кровопролитной Финской кампании. Анатолий думал связать свою жизнь с Красной армией навсегда, закончил курс, стал лейтенантом. Павел ушёл в запас старшиной – танкистом.
Переезд в Ленинград был, конечно, событием важнейшим для взрослых. А что уж говорить о детях – для них жизнь в очередной раз изменилась кардинально! Серёжа и Надя продолжили начатое на Сахалине образование, теперь уже в ленинградской школе. Новая школа Невского завода находилась неподалёку от их барака на Екатерининской (здание школы в конструктивистском стиле, имеющее в плане очертания самолёта, существует до сих пор. Сейчас в нём расположена Мореходка).
Старые друзья, старые увлечения остались на Сахалине, нужно было от-страивать свою маленькую жизнь заново. По рассказу Сергея Николаевича, поначалу его отношения с местной мальчишеской «аристократией» не сложи-лись. В первый выход во двор пацаны законно поинтересовались «чьих бу-дешь?». А мальчик мало того, что назвался не Сергеем, а Юркой (своё имя он почему-то недолюбливал), так ещё и сказал, что он деревягинский. Сергей Николаевич и под старость сокрушался: «Ну, что бы мне заявить, что я с Саха-лина приехал? Сразу бы авторитет вырос до неба. А так – долго меня ещё пацаны дразнили «дерёвенским».
А в 1939-м году Николаю Яковлевичу, как передовику, выделили комнату в новом доме на Таллинской, куда семья переехала из барака.
Серёжа был уже подростком. И подростком, по его же самооценке, хули-ганистым, иногда выходящим из-под контроля родителей. Однажды такое не-послушание едва не закончилось трагически. Мальчик решил покататься на трамвайной «колбасе» и сорвался под колёса. Ему повезло, не убило, не иска-лечило только чудом – трамвай зацепил его за пальто, проволок несколько метров и… отпустил. Изрядно помятый Серёжа в изодранном пальто (куплен-ном незадолго до этого «на вырост») побрёл домой. Больше всего его сейчас заботило, как избежать наказания за нарушение запрета, за непослушание… ну, и за пальто, конечно. Он не нашёл ничего лучше, как спрятать испорченное пальто и сделать вид, что ничего не произошло. Но – тайное всегда становится явным – кто-то из соседей наблюдал инцидент с трамваем и с удовольствием и в красках описал случившееся Енаффе Сергеевне, да и останки пальто были без труда найдены. Виновник получил родительский суд строгий, но справедливый, к ушибам и ссадинам трамвайным добавились синяки от отцовского ремня.
Сергею Николаевичу было шестнадцать, когда нагрянула беда куда страшнее трамвая – на страну напали гитлеровские полчища. Красная армия катилась под напором фашистов от госграницы вглубь страны с непонятной быстротой. Предвоенные песни и кинофильмы, вселявшие уверенность в лёгкой и скорой победе Ворошилова и Будённого над любым врагом, оказались всего лишь песнями и кинофильмами. Было тревожно за старших братьев, ушедших на защиту Родины – с первых дней войны не было вестей от основательного и спортивного Анатолия, командовавшего артиллерийским орудием в Белоруссии, не давал о себе знать ушедший на фронт добровольцем весельчак Павел. Позднее, после войны уже, выяснится, что тревога родных была не напрасной.
Павел пропал без вести, все попытки узнать его судьбу, предпринимавшиеся родными (главным образом, Сергеем Николаевичем), результатов не дали. Предполагается, что он погиб в эшелоне под немецкими бомбами ещё на дальних подступах к фронту, поэтому и в списках частей его имени нет.
Анатолий попал в плен, прошёл все круги ада немецких лагерей смерти (Заксенхаузен, Маутхаузен – от самих названий мороз по коже!), и не просто выжил, но боролся с врагом в нечеловеческих условиях плена, возглавлял в концлагере ячейку сопротивления, за что после войны был награждён Орде-ном Красной Звезды!
Серёжа с родителями и сестрой Надей (она перед войной вышла замуж, муж Николай тоже находился на фронте) остались в осаждённом городе, в своей комнате на первом этаже. Поначалу было ещё терпимо – Николай Яковлевич получал рабочий паёк, Надя работала в госпитале санитаркой, но голод подступал всё ближе. Приблатнённые ребята во дворе звали Серёгу «на дело»: по соседству с Таллинской, вдоль линии железной дороги, размещались армейские склады. Пацаны повадились туда лазать через дыру в заборе. Соблазняли Сергея: «Гляди, там всего много, и еды навалом всякой, и аммуниция, и оружие даже есть!». Сергей держался, понимая, что это преступление, но лёгкость и ценность добычи искушали… Всё же, в очередной раз отказался, не пошёл. А вскоре узнал, что ребят этой ночью взяли на складе с поличным. Знакомых ему подростков расстреляли по законам военного времени.
В воспоминаниях Сергея Николаевича о блокаде поражали даже не страшные картины разрушения и голода, а мелкие бытовые подробности. Как-то раз, в Дивенской, Сергей Николаевич кивнул на чёрный дым в районе станции (наверно, мазут жгли, или покрышки). «Вот, такой же дым был, когда Бадаевские склады горели», - совершенно спокойно комментировал он, не отвлекаясь от работы. Для него пожар Бадаевских складов, уничтоживший все ленинградские запасы продовольствия и обрекший сотни тысяч горожан на голодную смерть, был не строчкой в учебнике, а реальной картинкой из детства.
Или его упоминание о том, что Николай Яковлевич снял со стены висевший там портрет Сталина и убрал его за шкаф - «а вдруг немцы зайдут?». Это была страшная реальность того времени, нормальное желание выжить.
К зиме голод в Ленинграде уже хозяйничал полностью. После Нового года в комнате на Таллинской ходячими оставались только Надя и Енаффа Сергеевна. Серёжа и Николай Яковлевич с постели встать не могли (да, наверно, уже и не хотели). Варили плитку столярного клея, как последний шанс поддержать жизнь. Все понимали, что конец близок, если не произойдёт чудо.
И чудо произошло!
В этот январский день раздался отчётливый стук во входную дверь. Енаффа Сергеевна медленно пошла сквозь тёмный коридор, спросила через дверь: «Кто там?». Сергей услышал, как его мама вдруг вскрикнула: «Коленька? Ты как здесь…». И в комнату вошёл муж Нади Николай, румяный с мороза, в полушубке, перепоясанном офицерским ремнём со звездой. За спиной у него был объёмистый вещмешок.
Ещё не очень понимая ситуацию, Николай бодро воскликнул: «А что это вы все здесь разлеглись?», но осёкся, почувствовав неуместность своей бодрости. Повернулся к тёще: «Мама, здесь у меня в мешке нога лошадиная… Не знаю только, будете ли?».
Кроме конины, в мешке оказался хлеб, сахар, консервы. Продукты, редкие и на том берегу Ладоги, здесь были ценою в жизнь.
Оказалось, старший лейтенант Круглов выхлопотал себе командировку в осаждённый город. Тут ещё кстати эту лошадь шальным снарядом убило, да товарищи помогли своими пайками. Эти продукты стали спасением для семьи Рукояткиных.
Оценив обстановку, Николай Павлович понял, что родных надо вывозить из Ленинграда. Ледовая дорога, по которой он приехал в город, только начала действовать, эвакуация проводилась ещё полутайно. Руководители города бо-ялись, что, если начнётся массовый исход жителей, большинство просто не одолеют Дорогу жизни, останутся на льду. Для выезда из осаждённого города требовалось особое разрешение.
Добиться такого разрешения было совсем не просто – Николай Круглов не был большим начальником. Но, пройдя через все необходимые кабинеты, старший лейтенант получил на руки машинописный листок с подписями и печатями, на котором указывалось, что ст. лейтенант Круглов следует к месту службы на ту сторону озера, а вместе с ним следует его семья: жена Н.Н.Рукояткина с матерью Е.С.Рукояткиной и сыном С.Н.Рукояткиным (в бумаге намеренно была внесена такая неясность – выходило, что Сергей являлся сыном Надежды, то есть, сыном самого ст. лейтенанта Круглова. Так возникало меньше вопросов).
Николай Яковлевич решил остаться в Ленинграде – благодаря привезённой конине он несколько окреп, да и хлебный паёк к этому времени чуть уве-личили, благодаря непрерывному подвозу продуктов по ледяной дороге. Как показало время, это решение было ошибочным – весной сорок второго года Николай Яковлевич Рукояткин заболел и разделил участь многих ленинградцев, похороненных в многочисленных братских могилах Охтинского кладбища.
После недолгих сборов участники «ледового похода», навздевавшие на себя все имевшиеся тёплые вещи, в кузове грузовика тронулись в путь через Ладогу. По пути, помимо частых остановок на блокпостах, приходилось тормозить ЗИС и по естественной надобности – после голода желудок Сергея не принимал пищу, его мучил жестокий понос. Когда после одной из таких остановок машина подъехала к очередному КПП, Николай Круглов не обнаружил в кармане полушубка пакета со всеми документами – очевидно, обронил, когда помогал Сергею в очередной раз перебраться через борт кузова. Тут даже сложно себе представить, к чему это могло привести – остаться посреди озера без пропуска, без личных документов, с полным кузовом истощённых, замёрзших и обессиленных родственников. Ситуация, что называется, выходила из-под контроля.
Старший лейтенант побежал по колее обратно к месту их последней остановки, вглядываясь в заметаемую позёмкой обочину. Когда казалось уже, что документов не найти – их унёс ветер или замела метель, Николай увидел свёрток прямо в колее. Пачка бумаг лежала в снегу и ветер их не спеша перелистывал. Представляете, какая гора упала у него с плеч в этот момент?
Как бы то ни было, дорога была преодолена, грузовик доставил бесценный груз на другой берег Ладожского озера. Когда родственная команда чуть отдохнула и окрепла, Николай Павлович обеспечил их дальнейшую эвакуацию из Волховстроя в тыл.
Так Серёжа вернулся туда, откуда уехал в пятилетнем возрасте – в деревню Деревягино. В воспоминаниях Сергея Николаевича (к сожалению, не за-конченых, состоящих лишь из нескольких разрозненных намёток) есть такая запись: «Как ехали. Сколько видели покойников на станциях…». Вы понимаете, что поразить обилием мёртвых тел подростка, выехавшего из блокадного Ле-нинграда в январе 1942 года, было очень нелегко. Значит, действительно, очень многие умирали по дороге, не доехав до места эвакуации. Блокада не отпускала, продолжала убивать ленинградцев и на Большой земле.
(продолжение следует)