А почему бы не сразу «Мальчик, которого сглазил Бен Гурион»?
Или все-таки оставим «Инферно-паперно»? Ведь избегать сильнодействующих выражений рекомендовал чуть ли не сам Флобер.
Так Гурион или Гиллан? Который тоже сглазил Азизяна прямо под маркизой отеля «Интурист», с чьей вывески после падения Шелеста удалили букву «г». Впрочем, букву «г» в слове «гиллан» почти все произносили так же, как в слове «готель». Под маркизой гостинницы для иностранцев, вечно захарканной с одиннадцатого этажа, где летом пахало кафе для всех, куда все ходили со своим киром в тубусах и дипломатах.
Если верить Азизяну, Гиллан обернулся и посмотрел на Сашко тем особенным взглядом, каким отвечали с фотокарточек звезды западной рок-музыки тому, кто только этого и ждал. Ждать приходилось долго, но рано или поздно, картинки начинали шевелиться и разговаривать, знаменуя приход третьей молодости.
«Мы ///// друг другу не сказали» - пояснял Азизян, если его не перебивали. – Но, поняли друг друга без слов. Такой человек не мог не врубиться, куда его завезли».
С этим событием совпадает еще один сюжет под эффектным названием «Подштанники Нины Потемкиной».
За три дня до концерта в «Юности», некто Елисей, бард и целитель, обнаружил у Нины порчу, и велел ей тщательно обыскать свою квартиру. В результате обыска Нина обнаружила под ванной импортные панталоны, завязанные особым узлом. Концерт ей в принципе понравился, хотя у Елисея, преподающего гитару в одно ДК, возникли кое-какие претензии чисто профессионального порядка, в основном к звукорежиссуре. Хотя, откуда возьмется нормальная акустика во дворце спорта?
Интрига в том, что Потемкиной знакомы все персонажи будущей истории, только она не знает, что кто-то вспоминает в этот момент и о ней.
Почему мальчику можно совать нос в дела старших, а интересоваться мальчиком это уже целый Менгеле или Жиль Де Рэ? Тем более, когда такой мальчик действительно был, его видели сотни людей, а десятки были знакомы с ним лично.
Избегая пижонства, заменяю название рассказа на… одно из нескольких. Пускай они с тремя вариантами начала будут разбросаны по тексту, как баранки, купленные Кисой в невменяемом состоянии.
Был. Был такой мальчик, юноша, мужчина. И проживал он там же, где и я – во дворе трех котельных, но, с девятилетнего возраста, до того прожив вместе с предками три года за границей, не то в одной из капстран, не то в «чехословакии». Мальчик сам плохо помнил, где именно он провел те три года.
Намекал, будто батю в тех краях вербовали и «те», и «эти». Предок был нарасхват: приглашают с понтом на курсы повышения квалификации: спортиком подзаймешься, здоровьишко поправишь…
Только я знал, откуда эти «здоровьишко» и «спортик» - из какого они фильма.
Это был обыкновенный сумасшедший с необыкновенной способностью подчинять своим странностям едва знакомых ему людей. Причем, в любом возрасте. А по идее это умение рассчитано на одно поколение, твое собственное, ну и в лучшем случае на тех, кто чуть постарше.
Мы жили по соседству и сошлись на короткое время в короткую пору между застоем и гласностью, когда кубинский сок продавался в наших пивных бутылках.
Я ни разу не бывал у него дома, и сомневаюсь, чтобы у него мог быть свой видеомагнитофон, однако он был в курсе фильмов, которые нам пока еще не показывали.
Инферно-паперно, дразнил он одного соседа, которому и без того была в тягость такая фамилия.
И тут же, не давая опомниться, щедро и смачно пересказывал мнительному Паперно жуткий эпизод с крысами одноименной картины Ардженто. Возможно, он это делал исключительнона основе кинокадров и музыки Эмерсона. Мне доводилось встречать мастеров реконструкции таким макаром. Но и пластинку тоже еще надо найти. В ассортименте киоска «Звукозапись» на Крытом рынке едва ли найдется такая музыка. Хотя, чем черт не шутит…
Подозреваю, что читать он мог много и беспорядочно, запоминая эффектные места, выражения и афоризмы для поддержания мифа о своем всезнайстве. В том числе и журнал «Америку», само собой, «Англию», плюс «Гутен Таг», где тоже была литературная страничка.
Чего ради учить конкретный иностранный, если необходимые тебе слова найдутся в каждом языке. – произносил он сразу же после рукопожатия, глядя на то, что в этот момент находилось у тебя за спиной, будь то газовый шкаф или киноафиша.
Фраза безусловно тянула на афоризм, и выказывала знакомство с записными книжками Ильфа и Петрова.
Мой собеседник часто использовал перлы великих сатириков без указания источника: Папинзад, бытово, взбутетенить и т.д.
Эльза Ласкер Шулер, - членораздельно отчеканил однажды он в точности, как Виктор Ильченко произносит «гомо сапиенс» в знаменитой миниатюре.
Читаете? – поинтересовался я, скрывая изумление.
Пробовал разобраться в одиночку со словарем. – столь же невозмутимо ответил он. – Гиблое дело. Ничего не попишешь, у меня достаточно оснований для «особого отношения» к культуре этого народа. Не дается мне «дойч».
Хоть тресни. – добавил он с улыбкой, способной обезоружить аса болгарской разведки.
Другая ядовитая стрела вонзилась глубже.
Готфрид Бенн Гурион. – вымолвил он в присутствии многострадального Паперно, который тотчас парировал фразой, теряющей смысл со скоростью звука: чего вы хотите, герр офицер, у меня мать швея, а отец – токарь!
Самая дикая история мальчика была связана с тем, как во время пересадки в пражском аэропорту он напоролся на Бен Гуриона, а тот его сглазил, и с той минуты карьера пахана покатилась под гору, и вместо столицы, семья оказалась у разбитого корыта в одном дворе с унтерменшами вроде меня и пролетария Паперно.
Налетел на Гуриона. - с деланой горечью сетовал мальчик, лакируя вранье столь усердно, что в воздухе пахло ацетоном.
А может на Гурвинека? – подкалывали те, кто еще помнили, кто такой Гурвинек.
Сам ты «гурвинек»! – огрызался мальчик. – Сказано, гу-ри-он.
В этот момент он напоминал дворника Тихона и, как мне кажется, понимал, кого напоминает.
Все сошли на платформу (кто это «все» - ученый и пастух?) а он спускается ниже или выше, в зависимости от времени суток – живое светило.
И в этом крупица могущества по-настоящему сильных мира сего. Хотят – восходят, хотят – заходят. Стихия.
Он – мальчик, разбирался в литературе, свысока отзываясь об официальных бестселлерах. Он критиковал саундтрек Inferno, за что не помню, убеждая Паперно, совсем сбитого с толку, как тот Кислярский – хорошо, что картину не пустили в прокат, иначе она бы и в порезанном виде довела бы тебя до суицида. Ведь у нас во дворе уже успели повеситься двое жильцов. Из разных подъездов, но один за другим, и я теперь постоянно о них думаю.
А это что у нас за паучок? – спросила знакомая тётка, глядя на мальчика во младенчестве, и сглазила его еще раньше, чем Гурион Готфрид в канун Пражской Весны.
Вспоминая заграничное детство, он через раз называл другую страну, следя за собеседником, заметил тот подмену или нет. Помню. Помню, что уже говорил, но это важно.
Ты как – пьешь проклятую, употребляешь?
Пью. Где взять?
В 53-ем. Через грузчика Витю. Морячок-дурачок. Ему пить нельзя.
Первую стопку он зачем-то сопроводил словом «фёст», а вторую «сэконд». Далее понеслись воспоминания про жизнь за рубежом. И гудел Бен Гурион, человек-аэродром. А на самом деле вытяжка кулинарного комплекса, который успели отгрохать в первом этаже за два года до перестройки. Что за дом, уточнять не буду - такие есть везде и мы тоже есть повсюду...
Ты снова пьешь, Гриша! – заметил грузчик Витя, без чьей помощи тогда, в сухом 87-мом никто бы и не выпил. – Зря.
Я не стал его поправлять. «Гришей» меня почему-то зовут многие. Даже мой первый психиатр Прокуда.
И в этом тоже крупица богатства, доля власти над тем, кто тебе должен.