Я даже не собиралась тогда заглядывать к Марине. Просто шла домой с работы, усталая, с пакетом продуктов и мечтой о тёплой ванне. А тут — хлопнула дверь на лестничной площадке, и оттуда выскочил… мой муж. В халате. Не в своём — в малиновом, пушистом, с капюшоном. Точно такой носит Марина с шестого этажа. Я его видела сто раз, когда она с бельём выбегает или мусор выносит.
— Толя? — я не сразу даже поняла, что это он. — Ты… ты чего?
Он замер, как будто его током ударило. Растерянно оглянулся, потом попытался состроить улыбку.
— Я… это… розетки. Марина сказала, что у неё коротит. Попросила посмотреть.
— А халат?
— А… ну… она случайно залила меня чаем. Ну и, чтоб не мокрым ходить…
Я смотрела, как он мямлит, запинается, отводит глаза. И чувствовала, как во мне что-то шевелится. Не ярость. Даже не ревность. Что-то другое. Холодное, тяжёлое.
— А трусы ты тоже у неё взял? Или свои успел надеть?
Он побледнел. Пытался улыбнуться, пошутить:
— Ну ты даёшь. Ну какие трусы, ты чего, Вера?
— Я — чего? Ты в халате другой женщины выходишь из её квартиры, а я — чего?
Он начал говорить что-то ещё, невнятное. Что якобы она позвонила, паника, запах горелого, он заскочил, а она на него чаем, и всё вот так вышло. И зачем-то добавил:
— Ну ты же знаешь, у меня руки откуда надо, а у неё всё вечно ломается.
Я ничего не ответила. Развернулась, пошла к себе. Он за мной. Всю дорогу бормотал оправдания, зашёл следом, снял халат — под ним были джинсы. Я даже обрадовалась. Смешно, но обрадовалась: не голый.
— Успокойся, Вер. Серьёзно, ты же знаешь, я тебе не вру. Ну попросила — ну помог. Я ж не виноват, что она такая чокнутая и чай пролила. Я ей вечно с проводкой помогаю, помнишь, ты сама говорила — жалко женщину, одна, муж помер…
— Жалко, — кивнула я. — Но халат её ты всё равно зачем-то надел.
Он замолчал.
Вечером я не смогла уснуть. Лежала и вспоминала, как всё начиналось. Как мы переехали в этот дом, как Марина заходила «на чай», приносила шарлотку, рассказывала, как трудно после смерти мужа. Я сочувствовала. Даже кормила её иногда, когда болела. А потом что-то изменилось. Стала чаще встречать их у подъезда — вместе. Она смеялась, он что-то ей показывал на телефоне. Я тогда думала — ну и что, просто добрый, просто помогает. А теперь — халат.
Утром, когда он ушёл на работу, я взяла и пошла к Марине. Без предупреждения. Постучала. Она открыла, на ней была майка и спортивные штаны. Лицо — как у школьницы, которой сорвали шпаргалку.
— Вера? Что-то случилось?
— Ты, конечно, извини, — сказала я, — но мне не даёт покоя вчерашнее. Ты действительно пролила на Толю чай?
Она замялась. Потом отступила вглубь квартиры, кивнула:
— Да… да, конечно. Ой, глупо вышло. Он пришёл розетку чинить, а я разнервничалась — вечно всё ломается. Хотела его угостить, а кружка из рук — и прямо на него. Хорошо, хоть халат дала — а то бы простыл.
Я посмотрела на неё. В комнате за её спиной стояли две кружки. Обе пустые. Обе аккуратно поставлены на стол, без следов пролитого чая. На диване — плед, подушки сдвинуты. Как будто кто-то недавно сидел вдвоём.
Я кивнула, поблагодарила — и ушла.
Вечером я ничего не говорила. Просто молча подала ужин, поела, убрала. Он пытался что-то рассказывать — про коллег, про утренние пробки, про нового начальника. Я слушала, кивала. А внутри меня уже крутилось другое.
Спустя пару дней я зашла к электрику из ЖЭКа. Спросила, вызывала ли его Марина. Он покопался в журнале, пожал плечами:
— Неа. У неё вообще всё в порядке. Последний раз был год назад, автомат менял.
Я вернулась домой, разложила документы на столе. Подсчитала — сколько я вложила в ремонт. Сколько заработала за последние месяцы. Сколько у меня накоплений. И поняла — всё это я делала сама. Без халатов и без розеток.
Толю я не выгнала. Но чётко сказала:
— С этого дня — никаких "случайных чаёв". И никаких женщин в халатах. Если ещё раз что-то подобное случится — будешь пить чай один. На новом месте.
Он сглотнул, кивнул. Понимал, что я не шучу.
А Марина теперь здоровается со мной тихо, без улыбки. Смотрит в пол. Ходит чаще в куртке, чем в халате. Наверное, боится пролить что-нибудь ещё.
И пусть. А я больше никого жалеть не собираюсь. У меня теперь свои розетки. И все — под напряжением.