После того как я на стене в храме вывесил номер моего сотового телефона, мне приходится отключать его на ночь. Поскольку именно ночью вдруг у кого-то появляется непреодолимое желание позвонить священнику и поинтересоваться, на самом ли деле это его номер? Потом вежливо извиниться и положить трубку. Такое бывает, слава Богу, нечасто, но для того чтобы, однажды проснувшись, потом потерять сон на целую ночь, довольно и одного звонка. Утром проверяю входящую корреспонденцию. И тогда уже отвечаю.
Однажды, проснувшись, я увидел у себя на телефоне девятнадцать непринятых звонков от одного и того же абонента. Звонила знакомая молодая женщина. Несколько лет назад я крестил ее ребенка, а с ее родителями мы общаемся уже лет двадцать, не меньше. Звонки начинались с часу ночи и продолжались до трех часов утра с перерывами в пять или десять минут. Такого числа звонков, тем более от одного человека, да еще ночью, я не получал никогда. Увидел и ужаснулся, недоумевая, что такого могло случиться, чтобы я так экстренно мог понадобиться в этот двухчасовой промежуток. Для полноты картины должен добавить, что моя знакомая — действующий сотрудник московского уголовного розыска, на то время успевшая проработать там уже целых десять лет. Когда проснулся, у меня на часах было что-то около семи. Я ей немед-ля перезвонил.
— Батюшка, вы даже не представляете, что этой ночью мне пришлось пережить. Столько лет отработав в уголовном розыске, я была уверена, что в этой жизни видела уже все, и считала, что удивить, а уж тем паче напугать меня невозможно. Как я была наивна! К трем часам утра, когда начался рассвет и этот ночной кош- мар наконец закончился, я, подойдя к зеркалу, увидела в нем свое отражение и вновь ужаснулась. Лицо в слезах и соплях, в одной руке телефон, другая судорожно прижимает к груди икону. Я вам звонила без остановки. Видел бы меня в тот момент кто- нибудь из моих сослуживцев! Сейчас с вами разговариваю, вспоминаю мой ночной кошмар, и уже сама начинаю сомневаться: а было ли это на самом деле?
Ладно, если бы то, что случилось, произошло в каких-то экстремальных обстоятельствах, в непроходимом лесу или болоте. Так нет же! Сейчас мы с мамой и дочкой живем у себя на даче по соседству с вашей деревней. Наши мужчины остались в Москве и работают, а мы — женская половина — в отпуске практически на все лето. Мама уже на пенсии, у меня льготный отпуск и еще плюс взяла полмесяца за свой счет. Все ради ребенка, чтобы хоть на лето вывезти ее из Москвы.
Живем скромно, тихо-мирно. Никаких излишеств, злоупотреблений или споров с соседями. Днем ходим гулять в лес, на речку, по деревне пройдемся. Время от времени ездим в магазин за продуктами. У нас нет врагов. На выходные приезжает муж, везет с собой нашего дедушку. И мужики наши народ вменяемый, пьянок не устраивают, и музыка у нас по ночам не орет.
И захочешь придраться, так не к чему. Никому не мешаем. На отдыхе мы с мамой ложимся поздно. Вчера после ужина уложили малышку, а сами уже за полночь пили с мамой чай и проговорили еще почти до часу ночи. Наконец стали расстилать постели. Мама внизу, а я на втором этаже рядом с дочкой. Мама еще пошла в туалет. Туалет у нас летний, на улице, здесь же на участке. Она ушла, а я спустилась вниз и ждала ее, чтобы закрыть дверь на щеколду. За ней уже приходится проверять, может и забыть.
Ее не было всего минут десять. Что там произошло, она не знает, во всяком случае, говорит, что не помнит. А когда вернулась домой, то это уже была не она. Моя мама, милая, предельно тактичная, хрупкая женщина, во мгновение ока превратилась в нечто совершенно противоположное, обратное. Едва переступив порог, она принялась кувыркаться через голову. И колесом бы пошла, но дача не стадион, места мало, и она ограничилась одними кувырками. Мама просто фонтанировала непонятно откуда вошедшей в нее энергией. Потом вдруг перестала кружить, поднялась на ноги, выпрямилась, застыла и рычит. Я смотрю на нее и понимаю: это реально Вий, а не моя мама. «Вий» заговорил страшным мужским басом. Сперва непрекращающиеся кувырки в исполнении старого, больного человека, вдобавок к ним этот страшный мужской бас заставили меня вспомнить и о Боге, и о Церкви. Благо номер вашего телефона у меня сохранился в телефонной книжке. Хотела вам обо всем рассказать и везти
маму в храм, чтобы вы там над ней помолились. Я подумала, что в храме у нее все это сразу же прекратится. Или вы бы к нам сами приехали со святой водой, маму этой водой окатили и помолились, чтобы вышла из нее эта непонятная сила. Я вам звоню, а вы не берете трубку. Тогда я стала звонить отцу:
— Папа, приезжай немедленно! Что происходит?! Я сама ничего не понимаю, что здесь у нас происходит.
— Отец слышит, как мама рычит, не переставая, и меня спрашивает:
— Дочь, что у вас там за мужик рычит?! Откуда он у вас там появился?
— Папа, это не мужик, это твоя жена рычит! Папа — человек военный, созванивается с моим мужем, и они вдвоем ночью мчатся сюда к нам на дачу. Мама продолжает уже не рычать, а хрипеть. Глаза страшные, кровью налились. На меня смотрит, ловит взглядом, не отрываясь, и я понимаю: еще минута, и она на меня бросится. А силища в ней неимоверная.
Я тоже человек при погонах, привыкла находить выход из любых ситуаций. Знаю, если существует угроза, бей первым. Но как бить и чем здесь бить? Бить в любом случае мне придется мою маму. Как бы мне ни было страшно, я ни на миг не забывала, что передо мной мой любимый человек.
Хватаю со стены икону Божией Матери и бросаюсь к маме. Ее при виде иконы опрокидывает навзничь, и она заходится в конвульсиях. Ложусь прямо на нее, сую ей в лицо икону и даже начинаю кричать что-то
наподобие молитвы. Мама, словно необъезженная лошадь, пытается меня сбросить, рычит и плюется. Плюет она не на меня, плюет на икону. Думаю, если бы не образ, она бы меня отшвырнула, но Божья Матерь припечатала ее к полу.
Что, вы думаете, с ней было потом? Ее лицо на моих глазах буквально в течение нескольких секунд меняется совершенно, до неузнаваемости. Это уже не моя мама, это реально лицо и ненавидящие глаза неизвестного мужчины. Это лицо я очень хорошо запомнила и даже могу составить его фоторобот. Потом глаза посоловели и закрылись. Мама будто заснула, и ее лицо стало таким же узнаваемым, как и прежде.
Когда приехали наши мужчины, мама спала. В то, что я им рассказала, они, по-моему, не поверили. Да я и сама бы не поверила, если бы не видела собственными глазами. Правда, ночной погром на даче до их приезда я разобрать не успела, да и сил у меня на это уже не оставалось. Слава Богу, ребенок был наверху, проспал все это время и ничего не видел.
Я выслушал ее рассказ о событиях этой ночи и предложил:
— Если есть еще силы, везите маму к нам в храм. И будем думать, что нам с ней дальше делать.
— Ох, батюшка! Думаю, сейчас не стоит. Во всяком случае, сейчас. Мама спит, и слава Богу. Недавно просыпалась, но ничего не помнит о том, что с ней было ночью. Воды попила и вновь заснула. Пусть спит. Знаете, как говорят, «не буди лихо, пока оно тихо».
Спустя месяц мы вновь созванивались с той моей знакомой. С ее мамой больше ничего такого не повторялось. Она так ни о чем и не вспомнила, потому ехать в Александров к духовнику, как я советовал, не захотела.
Из книги священника Александра Дьяченко «Встречи-расставания. О людях и времени, в котором мы живем»
Бррр… Какую жуткую историю я прочитал в книге о. Александра. А с вами или вашими близкими случалось нечто подобное?