Я сижу на кухне, за окном Петербург шумит своим вечным движением — машины, голоса, шаги, а внутри меня — тишина, которая душит, как что-то тяжёлое и неподъёмное. Мне 38, и я смотрю на свою жизнь, как на старую книгу, где половина страниц вырвана, а оставшиеся — смяты и исписаны вопросами без ответов. Как я дошла до этого? Работа, которая когда-то казалась мне дверью в большое будущее, теперь просто высасывает из меня всё — силы, время, радость. Я сижу в офисе, смотрю на экран, а в голове только одна мысль: «Зачем я здесь? Кому это нужно?» Дома — муж, который стал чужим, как сосед по подъезду, и дети, которые растут где-то рядом, но так далеко от меня. Я знаю, что сама во всём виновата. Годы, когда я отмахивалась от проблем, пряталась за натянутой улыбкой, молчала, когда нужно было кричать, — всё это сложилось в ком, который теперь давит мне на грудь.
Я смотрю на свои руки — они дрожат, не от холода, а от усталости, которая въелась в меня, как старый запах в одежде. Каждое утро я встаю, готовлю детям завтрак, машу им на прощание, но внутри — пустота, холодная и липкая. Я как актриса, которая играет роль счастливой мамы и жены, но этот спектакль давно мне не по душе. С мужем мы почти не разговариваем — пара слов о том, что купить в магазине, или короткие «да» и «нет», а потом тишина, которая режет сильнее любых ссор. Каждый вечер я ложусь спать, чувствуя, как между нами растёт стена — невидимая, но такая прочная, что я не знаю, с какой стороны её ломать. Дети — подростки, со своими телефонами, своими друзьями, своими мирами, куда мне нет входа. Я для них как мебель — привычная, но незаметная. Иногда я ловлю себя на мысли, что они видят во мне не маму, а просто тётку, которая вечно устала, вечно чем-то недовольна.
Бывает, я сижу ночью за ноутбуком, листаю статьи, ищу хоть что-то — совет, историю, намёк на выход. Читаю, как другие женщины справляются с таким же, но стоит мне подумать о том, чтобы что-то сделать — пойти к психологу, сесть с мужем и поговорить по душам, уйти с этой работы, которая меня грызёт, — меня охватывает страх, липкий и холодный, как осенний дождь за окном. А вдруг ничего не выйдет? Вдруг я только всё испорчу? Вдруг мне скажут: «Ты взрослая, сама разберись», а я останусь ещё более потерянной, чем сейчас? Даже признаться кому-то — подруге, сестре, даже себе самой, — что я не справляюсь, что мне плохо, — кажется невозможным. Стыд сжигает меня изнутри, как будто я должна быть сильной, должна держать всё в руках, а вместо этого я слабая, беспомощная, никому не нужная.
Но я не хочу сдаваться. Где-то внутри, под этой усталостью, под этим стыдом, ещё живёт что-то — слабое, но тёплое, как огонёк свечи в темноте. Я хочу, чтобы дома было тепло — не от горячих батарей, а от того, что мы с мужем снова можем посмотреть друг на друга и увидеть не чужих людей, а тех, кем мы когда-то были. Хочу, чтобы дети замечали меня, чтобы в их глазах было не равнодушие, а что-то настоящее — уважение, интерес, может, даже гордость. Хочу работу, где я не просто винтик в машине, а человек, который делает что-то важное, что зажигает меня, а не тушит. Хочу просыпаться утром и не думать: «Ещё один день, который надо перетерпеть», а вставать с ощущением, что я жива, что у меня есть смысл.
Я боюсь. Боюсь, что время уходит, как песок сквозь пальцы, а я так и останусь здесь — в этой квартире, в этой жизни, которая больше похожа на тень настоящей. Боюсь, что если открою душу — подруге, психологу, кому угодно, — меня не поймут, отмахнутся, скажут: «У всех так, не выдумывай». Боюсь, что я слишком долго ломалась и теперь уже не соберу себя заново. Но этот страх — он же и шепчет мне: «Двигайся». Я не хочу остаться одна, не хочу стать той, кого забыли — муж, дети, я сама. Я готова платить за помощь, готова копаться в себе, если кто-то покажет мне, как. Только бы это сработало. Только бы я снова почувствовала, что дышу.
Иногда я закрываю глаза и вижу, как это могло бы быть. Вечер, дома, за окном всё тот же Петербург, но его шум больше не давит — он просто фон, далёкий и спокойный. Муж рядом, мы пьём чай, и между нами нет этой стены — мы говорим, смеёмся, вспоминаем что-то хорошее или строим планы. Дети заходят на кухню, и я вижу в их глазах не пустоту, а тепло, интерес, как будто я для них снова живая, а не просто тень. На работе я не считаю минуты до конца — я увлечена, я нужна, я делаю что-то, что имеет вес. Я смотрю в зеркало и вижу не уставшую женщину с потухшими глазами, а ту, которая знает, чего хочет, и не боится идти к этому. Я хочу, чтобы другие смотрели на меня и думали: «Она справилась». Не ради похвалы, а ради себя — чтобы доказать, что я могу, что я не сломалась.
Но пока я здесь. Пока каждое утро начинается с этой тяжести, пока я прячусь за экраном компьютера, пока я боюсь шагнуть. Я знаю, что сама себя загнала в этот угол — слишком долго делала вид, что всё нормально, слишком долго молчала, слишком долго ждала, что проблемы рассосутся сами. Теперь это «нормально» — как болото, вязкое и глубокое, и я не знаю, где взять силы, чтобы выбраться. Мне страшно, что я не справлюсь, что уже поздно, что я останусь здесь навсегда. Но я не хочу сдаваться. Хочу бороться. Хочу найти эту искру и разжечь её так, чтобы она согрела меня всю.
Я готова просить о помощи, но мне нужен не просто кто-то, кто выслушает, а кто-то, кто разберётся в этом месиве в моей голове. Кто-то, кто не посмотрит на меня с укором, не скажет: «Сама виновата», а возьмёт за руку и скажет: «Ты не одна, мы справимся». Хочу, чтобы мне показали, что делать — не пустые слова, а шаги, пусть маленькие, но мои. Хочу, чтобы эта тревога, которая грызёт меня изнутри, отпустила хоть немного. Хочу, чтобы дома стало легко дышать. Хочу снова чувствовать себя живой — не снаружи, где я могу натянуть улыбку, а внутри, где сейчас только стыд, усталость и холод.
Я сижу в своей квартире, за окном Петербург всё так же шумит, не замечая меня. Но я замечаю себя. Я вижу, как всё рушится, и впервые за долгое время понимаю — я могу это остановить. Не сразу, не без боли, но могу. Мне нужен кто-то, кто поможет мне сделать первый шаг. Кто-то, кто поймёт, как мне страшно и плохо, и не отвернётся. Я хочу жить — не просто тянуть дни, а жить, с теплом, с целью, с собой настоящей. И я верю, что это возможно. Только бы кто-то показал мне, как.