Летом все москвичи делятся на тех, у кого есть дача, и на тех, у кого ее нет. Причем все друг другу завидуют. У кого нет – думают, что это просто манна небесная – свой домик, свой участок – лежишь под зонтиком, цветы нюхаешь. А те, у кого есть – в глубине души время от времени мечтают, чтобы она под землю провалилась – сколько в нее нужно сил и денег вложить.
У меня дача есть. Домик и восемь соток огорода в придачу, посреди которых она стоит. Все это мне досталось от отца, ему от деда, а деду – ….нет, не от прадеда, а от МНИИРСа. Что в переводе на человеческий означает Московский Научно-Исследовательский Институт Радиосвязи. Это заведение я бы назвала нашим семейнообразующим предприятием. На нем работала вся наша семья поголовно: дедушка, бабушка и тетя (с папиной стороны), сам папа и мама. Если бы институт не закрылся в 90-е, думаю, мы с моим старшим братом тоже туда бы отправились — продолжать династию.
И вот этот МНИИРС одаривал своих лучших сотрудников небольшими земельными угодьями, как феодал верных вассалов. В 40-ка километрах от Москвы было организовано дачно-садовое товарищество «Радист», состоящее из 50 с лишним участков одинакового размера: по 800 квадратных метров каждый. Вот так у нашей семьи появилась дача.
Мне было года три, когда я впервые на ней оказалась, и мне тут с самого начала ужасно не понравилось. Во-первых, было очень много народа. Помимо дедушки и бабушки, там постоянно гостила еще куча родственников разной степени родства, которых я никак не могла запомнить — ни их имен, ни кем они друг другу приходятся.
Во-вторых, все эти люди постоянно были чем-то недовольны, вечно ворчали, то и дело переругиваясь между собой. Позже я поняла, что недовольство – это обычное состояние моей родни. Они просыпались утром уже недовольные и тут же начинали искать причину своего недовольства, и надо признать, всегда ее находили. То слишком жарко, то слишком холодно, то мало яблок уродилось, то чересчур много – теперь возись с ними.
Хоть мне на даче и не понравилось, но это мало кого волновало, и мы стали ездить в «Радист» каждое лето. Я быстро выучила, что главным на даче был дедушка, Моисей Нисонович (по советскому паспорту — Михаил Николаевич). Он был как вожак в племени, который решает все жизненно важные вопросы и определяет курс на будущее. Дедушка давал отмашку, когда все должны садиться за обеденный стол, когда трапеза окончена, когда будет банный день и в какой очередности все будут совершать водные процедуры путем обливания себя при помощи ковшика. Также он вел командование всеми садовыми работами, руководствуясь знаниями, полученными из журнала «Садовод-любитель», который он регулярно выписывал.
В общем, дедушка был главным, но даже он побаивался бабушки Блюмы (для посторонних — Любовь Борисовна), когда она бывала не в духе. Внешне Блюма была вылитая баба Яга — маленькая, сухонькая, нос крючковатый, спина сгорбленная, сиплый бас и вечная сигарета в руках. Я боялась её как огня, но при этом втайне восхищалась. Она всегда говорила, что думала, и если ей что-то категорически не нравилось, то наш летний домик ходуном ходил от её разъяренного рыка. Зато как она готовила! Её стряпня была отражением её самой — даже в котлетах чувствовался характер. Все её блюда отличались сочностью, насыщенностью и обилием корицы, которую она клала, по-моему, даже в щи. Мне казалась, что этим острым ароматом была пропитана вся одежда бабушки, и поэтому, когда она куда-то направлялась, на пороге сначала возникал запах корицы, а потом уже она сама.
Также в число постоянно проживающих на даче входила тетя Лида, папина сестра, которая отличалась мягким, но упрямым характером, страстью к цветоводству и патологической привязанностью к вещам. Она никогда ничего не выбрасывала — ни старую одежду, ни сломанные ножницы, ни порванный гамак — потому что ей казалось, что всё ещё можно отремонтировать, починить. На платья и шорты она ставила заплатки, ножницы перематывала скотчем, гамак перевязывала новыми веревками. Благодаря её усердию, практически все вещи на даче переживали свою вторую или третью жизнь. Обновки тут были не в чести, что страшно расстраивало мою маму, которой совсем не нравилось жить среди хлама.
Как я уже упомянула, в доме и до нас обстановка была напряжённая из-за собравшихся темпераментов, но с нашим приездом ситуация ухудшилась в разы. Ссор стало намного больше, и ни одна не обходилась без участия моей мамы. И дело было не только в её вздорном характере — хотя и не без этого.
Я подозреваю, что бабушке и дедушке мама не понравилась сразу, как только папа о ней впервые заикнулся. А когда он её привёл знакомиться, они с облегчением сошлись во мнении, что так и знали, что она им не понравится. Они в принципе не любили перемены и новых людей в своём окружении, а тут в семью вошёл человек не их круга – не еврейка, не москвичка и без высшего образования. И неизвестно, что из этого было самым страшным. Но что ещё хуже – при всех изъянах у неё ещё был «гонор». Они так всегда и говорили маме: «ишь ты, с гонором», «гонор-то свой убери». Но моя мама, в душе признавая, что попала не в свой круг, гонор не убирала. Мало того, она как-то быстро освоилась и родила. А потом совсем обнаглела и ещё раз родила.
Отношение к этим событиям было двойственным. С одной стороны, если бы мама не родила, ей бы это поставили на вид, а с другой, они не были готовы, что раз – и появятся дети. Нет, они хотели внуков, но, наверное, представляли их идеальными существами — кучерявыми, тихими, послушными и полностью разделяющими их стариковские привычки. Я соответствовала их ожиданиям лишь в пункте «кучерявость», брат — нигде. Но я переживала из-за своей неидеальности, а он нет, поэтому он на даче умудрялся жить в своё удовольствие — уходил из дома сразу после завтрака, возвращался ближе к ночи, а я сидела на участке и пыталась вписаться в семейный клан.
А для этого нужно было смиритьсяс местным распорядком. Вставали и ложились тут рано, после обеда старшее поколение в полном составе укладывалось на дневную дрёму, во время которой в доме категорически запрещалось шуметь. Ели тут тоже все вместе и по часам— завтрак, обед, полдник и ужин. Как правило, готовила мама, а я была на сервировке и сопутствующем обслуживании — подай, принеси. И эта «официантская» часть мне нравилась гораздо больше, чем сама трапеза, потому что за столом все принимались меня воспитывать. «Ешь с хлебом», «ешь с закрытым ртом», «когда я ем, я глух и нем», «доедай всё до конца», «пока всё не съешь, из-за стола не выйдешь». И я действительно нередко оставалась после обеда вся в слезах, с недоеденным супом и с ощущением, что раз я не могу его в себя запихнуть, то вся моя оставшаяся жизнь пройдет на этом месте — ведь мне запретили выходить из-за стола, а в то время я все слова взрослых воспринимала буквально. Но приходила мама, молча забирала тарелку из-под моего носа и отправляла её содержимое в помойку. Если это преступление видели старшие — разгоралась очередная ссора.
Оставшееся ото сна, еды и скандалов время семья посвящала огороду. Надо признать, что деятельность на участке была поставлена на широкую ногу. На 8 сотках умещалось десятка полтора грядок, на которых выращивалось всё, что в принципе могло вырасти в средней полосе России — от картофеля и огурцов до репы и хрена. Трудились в огороде все по мере своих сил и возможностей. Меня признали годной к садоводству лет в 6 и поручали в основном ненавистную мне прополку сорняков. Самое возмутительное было то, что моим мучителям недостаточно было просто видеть, как я вожусь в земле на самом солнцепёке, они ещё дотошно проверяли результаты моей работы. И если им казалось (а чаще всего так и было), что я схалтурила — заставляли переделывать, что вызывало во мне внутренний протест и ранее неизвестное желание мести.
Но всё же были у меня на даче и радости — купание в пруду, катание на велосипеде по окрестностям, походы с родителями в лес за грибами и, наконец, друзья с соседнего участка. Катька и её брат Мишка, она чуть старше меня, он на пару лет младше. Частенько я сбегала от своих садовых повинностей в их компанию — и тогда мы или играли на их участке, или шатались по округе. Во время одной из таких прогулок мы как-то набрели на заброшенный участок, и Катьке пришло в голову залезть туда за сливами, которые прямо гроздями свисали с деревьев. На дело вызвалась я. Катя пообещала, что они с братом меня прикроют — если кто поблизости появится, подадут знак.
Знак они действительно подали, но только поздно. Какая-то бабка, жившая неподалеку, видимо, заинтересовавшись нашим поведением, вытащилась на дорогу. В это время я, не торопясь, покидала место преступления, держа в подоле платья десяток слив, а мои товарищи, пискнув: «Шухер!», предательски разбегались. Бабка, по-моему, первые минуты даже говорить ничего не могла от возмущения и что-то мычала. Потом она собралась, схватила меня за шиворот и заставила вести ее к моим родителям. Мы так с ней и шли — я впереди, держа трясущимися руками подол со сливами, она — подталкивая меня сзади. Саму себя я в тот момент представляла пионером-героем, которого поймали фашисты и ведут на расстрел. Мама и папа были на работе, дома оставалось только старшее поколение. Зная нрав тети Блюмы, я даже не могла вообразить, что она может за такое со мной сделать — из дома выгнать, отлупить... убить. Что ей стоит — она же в своё время и в лагере сидела, такого там, наверное, насмотрелась.
Но случилось неожиданное. Как только дедушка и компания узнали, в чем дело, они начали неистово ругаться. Но не на меня, а на бабку. Они вдруг все сплотились и стоя плечом к плечу орали, что ребёнок (то есть я) не виноват, что ребёнок всего лишь нарвал каких-то дурацких слив, пропади они пропадом. Бабка-«фашистка» пыталась держать оборону, но быстро сникла и капитулировала.
А я, пока стоял этот ор, вдруг поняла, что такое семья. Что это когда вот так — все вместе против остального мира...И неважно, прав ты в этот момент или нет — за тебя есть кому заступиться. И пусть меня потом все равно наказали — пару дней не пускали гулять вне участка и удвоили нагрузку в саду — я всё равно была преисполнена благодарности. И до сих пор остаюсь. Хотя уже давно нет на свете ни дедушки, ни бабушки, ни тёти — только дача от них осталась. А я приезжаю сюда каждый год, и как будто слышу в доме их недовольные, но родные голоса.
P.S. Кстати дача наша оказалась с сюрпризом. После дедушкиной смерти маме сообщили, что в дачном сарае зарыт клад для внуков. Мама пошла «на дело» глубокой ночью — в условиях строжайшей конспирации от соседей, взяв с собой лишь пару близких родственников, умевших обращаться с лопатами. Раскурочив половину сарая, они откопали кубышку со старинными золотыми монетами. На них мы купили бытовую технику, мебель и платье на школьный выпускной, но радость от обладания этих вещей ни шла ни в какое сравнение с ощущением чуда, которое подарил нам на прощание дед.
P.P.S. Страсть к кладоискательству маму потом долго еще не отпускала. Во всяком случае следующие пару-тройку лет я периодически обнаруживала её в разных уголках участка с задумчивым выражением лица и с лопатой в руках. Пока ничего больше не нашла.