В этот день в 1666-м году в Москве на церковном соборе расстригли (лишили сана) протопопа Аввакума (Аввакума Петровича Петрова)
Глава старообрядчества, сыгравший одну из главных ролей в истории раскола Русской православной церкви. Не принял церковной реформы патриарха Никона. В 1667-ом году осуждён на церковном соборе и сослан в Пустозерский острог, где провёл в заточении пятнадцать лет. В конце концов — «за великие на царский дом хулы» приговорён к смерти. По царскому указу был сожжён в избяном срубе вместе со своими единомышленниками. Но осталось жить «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» — первая русская автобиография, сделавшая несгибаемого протопопа родоначальником русской исповедальной прозы.
«Житие» протопопа Аввакума послужило источником для сочинений Д.Л. Мордовцева («Великий раскол», 1881), А.В. Амфитеатрова («Семик», 1921), А. Алтаева («Разорённые гнёзда», 1928), А.П. Чапыгина («Гулящие люди», 1938), стихотворений и поэм Д.С. Мережковского (1888) и М.А. Волошина (1919), трагедии В.Ф. Боцяновского (1923).
О нём написано много. Приведу только два мнения:
«Только раз в омертвелую словесность, как буря, ворвался живой, полнокровный голос. Это было гениальное "Житие" неистового протопопа Аввакума. Речь его — вся на жесте, а канон разрушен вдребезги!». Это Алексей Толстой.
А вот — француз Пьер Паскаль, офицер-разведчик, переводчик и историк: «После почти интернационального языка современных журналов и книг я столкнулся с чистым и сочным русским языком, языком, на котором говорил весь русский народ до Петра Великого и на котором ещё до сих пор говорят крестьяне. Вместо сухой социологии, которая заменяла живую историю человечества сухими схемами, передо мной живо вырисовывался московский XVII век. Каким он представлялся мне разнообразным, то удивительно далёким, то столь близким двадцатому веку! И передо мной вырисовывалась ещё душа исключительного человека с глубоким чувством совести, несокрушимая вплоть до самой смерти. В нём, в этом гениальном человеке, обитала ещё удивительная духовная свобода, питаемая глубокой верой в Провидение и постоянным погружением в сверхчувственный мир. Мне захотелось перевести житие на французский язык...».
Теперь несколько строк из его, протопопа Аввакума, знаменитой исповеди:
«А егда ещё был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехми обременена, блудному делу и малакии всякой повинна, нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, слышавше от нея, сам разболевся, внутрь жгом огнем блудным, и горко мне бысть в той час. Зажёг три свещи и прилепил к налою, и возложил правую руку на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжжение. И отпустя девицу, сложа с себя ризы, помолясь, пошёл в дом свой зело скорбен...».
«Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дали две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лёд. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредёт-бредёт, да и повалится, — кользко гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на неё набрёл, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: "матушка-государыня, прости!". А протопопица кричит: "что ты, батько, меня задавил?". Я пришел, — на меня, бедная, пеняет, говоря: "долго ли мука сея, протопоп, будет?". И я говорю: "Марковна, до самыя смерти!". Она же, вздохня, отвещала: "добро, Петрович, ино ещё побредём...».
«Курочка у нас чёрненька была; по два яичка на день приносила робяти на пищу, Божиим повелением нужде нашей помогая... А не просто нам она и досталася. У боярони куры все переслепли и мереть стали; так она... ко мне их прислала, чтоб-де батько... помолился о курах... Молебен пел, воду святил, куров кропил... Куры Божиим мановением исцелели и исправилися по вере ея. От тово-то племяни и наша курочка была...».
«Может быть, оттого и Бог помогал: как в древние времена Писания, происходили чудеса. Как-то шёл на базлуках (подковы с шипами) по льду, гораздо от жажды томим, итти не могу... воды добыть нельзя, озеро вёрст с восьмь; стал, на небо взирая, говорить: "Господи!.. ты напой меня...". Ох, горе! не знаю, как молыть; простите, Господа ради! Кто есмь аз? умёрый пёс! Затрещал лёд предо мною и расступился... гора великая льду стала... Оставил мне Бог пролубку маленьку, и я, падше, насытился...».
«Два у меня сына в тех умерли нуждах. Не велики были, да, однако, детки... И тое великие нужды были годов с шесть и больши. А во иные годы Бог оградил...
…И тогда я стал понимать помалу, что такое — любовь? Голодного накорми, жаждущего напои, нагого одень, бездомного введи в свой дом, священников и иноков почитай — голову свою преклоняй перед ними до земли; придя в темницу, утешь узников, о вдове и сироте позаботься, грешника наставь на покаяние и научи творить Божьи заповеди, должнику помоги, обиженного защити, страннику укажи путь, проводи его и поклонись ему. И за всех молись о их здравии и спасении. Это и есть сила любви...».
И вот вам ещё рецепт «истинной жизни» от Аввакума:
«Если хочешь быть помилован Господом, сам также милуй; хочешь, чтобы тебя почитали, — почитай других; хочешь есть — корми других; хочешь взять — другому давай: это и есть равенство, а рассудив, как следует, себе желай худшего, а ближнему — лучшего, себе желай меньше, а ближнему — больше».
Вот он истинный коммунизм-то, которого мы не заметили, перешагнули и погрузились во всякие возвышенные и тяжкие нелепости... Не тех слушаем... Были в России две напасти — дураки и дороги, теперь третья добавилась, окончательная, дураки указывают нам, какой дорогой идти...