— У людей дети как дети! – расстроенно выговаривает дочери Валентина Григорьевна. – Помогают родителям. Ремонты делают, путешествия оплачивают. А ты у меня последнее забираешь…
— То есть я тебе не помогаю, да? – устало спрашивает дочь Людмила. – Мы тебя привезли, одели, обули, врачей тебе оплатили, поселили у себя!..
— Ага, поселили. А теперь выясняется, что поселили не бесплатно! Почему я должна свою пенсию тебе отдавать, скажи, с какой стати?
— Мам, – Людмила присела напротив. – Видишь ли, какое дело. Мы с мужем не олигархи так-то. У нас тут не курорт. Двое детей, ипотека, кушать каждый день что-то надо, врачи, кружки. Ты ж сама напросилась к нам жить, никто силком не тянул!..
А ведь правда. Валентина Григорьевна вдруг сама решила: надоело одной в Кировске сидеть. Холодно, скучно, одиноко. А подруги — одна за другой разъехались к детям. А тут еще и со здоровьем проблемы начались – головокружения, обмороки непонятные.
— Боюсь, что умру, никто и не хватится! — жаловалась Валентина Григорьевна дочери по телефону. — Вчера шла, в глазах потемнело, хорошо, что к заборчику успела прислониться… Открываю глаза – лежу на земле, вокруг люди суетятся… Ну, отлежалась и дальше пошла. Вот не знаю, как мне в таком состоянии одной. Раньше хоть Лариска, подруга, рядом в квартире жила. Но теперь ее дочка к себе забрала, всё как человек живёт — в тепле, в заботе. Эх, везет же некоторым!
Люда поговорила с мужем, и решили забирать мать к себе в Москву. Обследовать ее, по крайней мере, чтобы понять, что за обмороки такие. Жить пока вместе. Через пару лет они доплатят свою ипотеку, возьмут новую, поселят туда Валентину Григорьевну.
— Собирайся, мам, приезжай! – позвонила Людмила. – Квартиру твою надо, наверно, на продажу выставить пока, все равно быстро продать не удастся…
— Нет, — отрезала Валентина Григорьевна. — Пусть стоит. Мало ли что. Всякое в жизни бывает.
И сдавать не стала, даже чисто за коммуналку. Считала, что квартира — её подстраховка. А жить будет у дочки, как у людей. Накормят, напоят, полечат, и ещё спасибо скажут.
Маму привезли, временно зарегистрировали у себя на пять лет, обследовали в поликлинике. Никаких особых отклонений врачи не нашли, что за обмороки, выяснить не удалось. Пошли по платным клиникам. Ну, конечно, болезней всяких обнаружилось прилично, за деньги-то, и все прям срочно надо лечить, не запускать. Хотя причину обмороков однозначно не смогли определить и там.
В Москве у дочери они, к слову сказать, прекратились.
— Ну не врала же мама про эти обмороки! – растерянно сказала Людмила мужу.
— Вот что, – вздохнул муж. – Если Валентина Григорьевна хочет жить с нами, пусть вкладывается в общий котел. Сколько там, говоришь, у нее пенсия? Немного, конечно, но хоть что-то. Тысяч пять оставляй ей, на всякие хотелки. А остальное пусть отдает тебе – за еду и коммуналку.
Валентина Григорьевна просто рвала и метала.
— Я ж тебе в детстве всё отдавала, не считала, сколько ты съела! — обиженно кричала она Людмиле. — А теперь у меня забрать последнее хотите? Пенсия — это моя личная копейка. На лекарства, на похороны, на ЧП!
Но Люда понимала, что муж в чем-то прав. Всё, что мама потребляла — с общего бюджета. Еда — только свежая, без "этой вашей химии". Фрукты, сыр, лекарства, врачи, массажи, — всё платно. А от мамы — ноль. Только запросы и жалобы.
— Мы не в состоянии тебя тянуть! — срывалась Люда. — Ты думаешь, у нас тут денег куры не клюют? Мы еле-еле закрываем кредиты.
Мама же по-прежнему жила с ощущением, что ей "положено". Подруги рассказывали, как у них всё по-другому. И Валентина Григорьевна начинала кипеть:
— А у Лидки — отдельная комната с телевизором! А у Нинки — ещё и массаж оплачивают. А я тут у вас — на побегушках! Даже сыра себе боюсь отрезать лишний раз...
— Ну так иди, сними себе квартиру, и ешь хоть чёрную икру, — выпалила Люда. — Только за свои. А раз живёшь с нами — вкладывайся. Нам не в кайф тебя содержать. Мы не "богатые москвичи", как ты думаешь.
— Скотство, — прошипела мать. — Родная дочь...
А вы как считаете — если пожилой родитель сам переехал жить к детям, должен ли он участвовать в семейных расходах? Или пенсия — неприкосновенная, и требовать с неё долю — это уже перебор?