Воспоминания уборщицы
Февраль 2025. Так похожий на февраль 2024, 2023… В Мариуполе по-прежнему дует пронизывающий, как говорят местные — «сдирающий мясо до кости» влажный ветер с моря, забирающий всё-всё припрятанное под зимней курткой тепло, без остатка. У него есть даже ёмкое, характерное местное название, но от холода я не могу вспомнить. Вот тебе и «юга». В Мариуполе по-прежнему урчат электрогенераторы возле магазинов с погасшим светом. На улицу выходит продавец:
— А что это вы тут снимаете?
Получает наш ответ, удовлетворённый, дёргает верёвку заглохшего генератора. Раз-раз… Генератор булькает, но не заводится, ему тоже холодно. Продавец уходит. Сегодня мы без кофе.
Напротив, через дорогу — собор. Самый большой, главный храм Мариуполя. И, как делится с нами местная экскурсовод, — когда-то самый большой на Украине (когда город был Украиной). Мы, московские гости, полурассеянно слушаем рассказчицу, органично вплетающую в историю города свои личные впечатления.
Впечатления встретившей здесь февраль 2020-го и пережившей март… апрель… А нас больше привлекают солнечные зайчики: изнутри храма, сквозь узость каноничных окон, пробиваются ровные лучи, выхватывая откровенно оголённую картину межвременья. Внутри не осталось былого убранства: лишь скелет кирпичной клади, лежат штабелями стройматериалы, песок на бетонном полу, рядом совок и метла — есть, на что отвлечься фотографу.
— Он будет самый большой в нашей республике. Он ещё строится, — с нотками гордости за свой край обнадёживает экскурсовод.
Поднимаемся на колокольню, на самую крышу. Под ногами — вся история. Город со следами войны, но всё больше — сверкающий новыми да обновлёнными домами. На дорогах потоком не танки, а фуры. Везут стройматериалы, экскаваторы. На крышах — строители. Одни варят конструкции, другие таскают доски и рубероид, но, как обычно, больше тех, кто кричит и машет руками. Лишь вдали «Азовсталь» холодным скелетом почерневших труб сурово глядит на этот праздник восстановления.
После нас ведут в храм деревянный. Рядышком. Пока большой на ремонте — все службы тут.
Тут уже пахнет уютом, домом. Свеженькие брусья сруба словно приобнимают. Горят свечи, батюшка заботливо спрашивает:
— Откуда вы?
— Мы все разные.
Старательно подметающая уборщица кланяется святому отцу. Он что-то говорит ей. И вот уже она стоит перед нами, в платочке, — пожилая, с ясным синим взглядом, начинает свой рассказ:
— Это храм Александра Невского. А напротив, восстанавливаемый — Святопокровский собор. Он спасал нас во время боёв.
Неожиданно сворачивает на раннюю историю города:
— У въезда в город памятник митрополиту Игнатию. Это грек, который привёл 30 тысяч человек из Крыма в Мариуполь. Но путь его был тяжкий и непрямой…
И мы слушаем историю, как крымские греки-овощеводы при помощи Екатерины Великой и князя Потёмкина искали пристанище для города.
Неожиданно:
— Во время СВО наш город был разрушен на 81 %, во время Великой Отечественной — на 60 %.
И снова ныряет вглубь истории — половцы, аборигены местных степей, с которыми соседствовали первые местные христиане, затем казаки, стрельцы…
Мои товарищи устало разбредаются от рассказчицы по храму — сделать кадр, поставить свечку, помолиться, сделать звонок у окошка, ведь ещё и ловит. Наконец, добираемся до века XXI:
— Да, после 2014-го приходили к нам, говорили, церковь должна отделиться от России… Но понятно было, что не всё так радужно у них, как показывали по телевизору…
Уборщицу прерывает подошедшая экскурсовод:
— А теперь уж и всё ясно стало. Те, кто предали веру — все знают, какой конец у них.
Уборщица:
— Меня учили, что самый большой грех, который не прощается — предательство собственной веры.
И рассказывает поучительную историю, как украинской журналистке дали задание исследовать, как живут местные семьи разрушителей храмов советского периода — «проклятье до седьмого колена…»
Наконец, спрашиваю о главном — 2022-м:
— Во время боёв за город вы здесь были?
— Да, находились в нашем, самом большом, были в самом низу. И даже его цельнолитые стены вибрировали — представляете, что здесь было… Снаряды прилетали. Очень боялись, что сгорит наш деревянный храм — горело-то всё вокруг. Бог милостив, слава Богу мы не сгорели. Хотя попадания были.
Показывает выщерблину от осколка:
— Вот иконостас повреждён.
Продолжает:
— Все бежали к Азовстали… Много трупов было. Хоронили прямо на территории храма.
Вспоминала, как прятались в нижнем пределе бетонного собора, и вбежал с синими повязками — «вэсэушник»:
— Автомат взведён. Крикнул: «Кто здесь?» Как у нас дела, есть ли вода, еда — ничего этого не спросил.
А когда пришли наши:
— Первыми пришли чеченцы и дээнэровцы — шахтёры, переодетые в военную форму. Потом уже российские.
Чеченцы варили на кострах и кормили их супом, российские войска сразу принесли кисели и детские каши:
— Они даже не спрашивали, есть у нас еда или нет — сразу несли и всё. Делились своими сухпайками. Половину пайка себе, половину — нам. Это было настолько непривычно для нас, что кто-то с нами делится… Во-первых, о чеченцах все были субъективного мнения, что это люди очень вспыльчивые, за неправильное слово могут и убить. И вдруг — тебе дают миску супа. И когда российские войска раздавали свои «ланч-боксы» — до слёз… В городе ведь не было воды, света, газа. Не на чём было готовить… К июню уже не было и щепок дровяных, чтобы готовить. А калорийности сырых веток не хватало.
А ещё радовались, что наши войска их никак не называли — ВСУ-то кликали предателями… В городе ещё оставалось 130 тысяч жителей из былых 600, много пенсионеров, а были и такие, кто: «Я здесь родился, я здесь умру».
— Были сыновья, кто на себе таскал мать парализованную с этажа в подвал. Представьте, март месяц, минус десять, откуда силы брались перетащить мать в ночной рубашке. Потом бегать под пулями, чтобы чем-то укрыть. Спасали и книги, даже из музеев — были ходоки, кто пытался выносить экспонаты из огня.
Смеётся — защищаясь от боли:
— С тех пор я не могу переносить запахов костра...
А ещё при каждом падении — ключей, книги, неважно чего — она вздрагивает и говорит: «Тише, пожалуйста, тише»:
— Каждый шумовой эффект вызывает желание притаиться. Наверно, это останется со мной до конца дней.
Мой внутренний журналист получил порцию «хлеба» — разве нужно что-то ещё?.. Думаю, как вежливо откланяться — попутчики уж и подавно ушли. Уборщица невозмутимо продолжает:
— А вот у нас ещё икона Марии Магдалины в храме уникальная…
Мой внутренний циник-зануда не успевает вспыхнуть, как на меня обрушивается история.
В Мариуполе жила-была пенсионерка Анна Петровна. Во время боёв сгорела заживо в девятиэтажном доме неподалёку от храма. Ей было 87 лет. Она хотела пожертвовать все свои сбережения, чтобы написать икону — «чтобы о ней помнил город»:
— Мы, и я тоже — все её „подгрызали“: „Аня, что ты делаешь? Ты отдаёшь всё. А случись что — на что хоронить тебя, лечить на что“. Медицина украинская-то вся платная.
Анна парировала:
— Нет денег? Это тоже не деньги.
Одевалась очень скромно. Пальто 80-х годов, марля просто. Потёртая косыночка, под низ — какой-то халат. И сколько вещей мы ей ни приносили — всё хранила у себя дома, не переодевалась.
Показывает на икону вверху:
— Принесла деньги на икону со словами: «У меня никого нет, возьмите, чтобы помнили и молились обо мне».
Анна оказалась права. Не потребовались ей деньги на лечение и похороны. Одинокую женщину некому было выносить из охваченного войной и пламенем дома. Задохнулась угарным газом. Нашли только в декабре, на седьмом этаже. Её похоронили в целлофановом чёрном мешке, как и тысячи других жителей…
А девятиэтажку Анны Петровны восстанавливают уже третий год.
Материал опубликован при помощи образовательно-просветительского проекта «Школа военкора». Проект реализован при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.