По материалам: Сорокина, Марина Юрьевна. Меж двух диктатур: Советские ученые на оккупированных территориях СССР в годы Второй мировой войны : (К постановке проблемы) // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. – М. : Дом Русского Зарубежья имени Александра Солженицына, 2012. – 146-178 .
Поставленная в военные годы в условия жесточайшего выбора между сталинизмом и гитлеризмом, часть советской научной интеллигенции, по разным причинам оказавшаяся на оккупированных территориях, отчетливо проявила себя носителем вируса сопротивления сталинскому режиму, публично (и это стоит подчеркнуть) выступив против него в различных формах гражданской и профессиональной активности. Так, взяв на себя привычную еще с XIX в. «земскую» роль выразителя интересов всего населения, научные специалисты участвовали в местных органах самоуправления на оккупированных территориях; некоторые из них выступали в качестве экспертов в расследованиях репрессивных практик НКВД; значительная группа сотрудников академических и вузовских учреждений просто продолжала научные исследования и преподавание в
период оккупации, иные — добровольно уезжали на работу в Германию, проложив дорогу как в немецкие научные учреждения, так и в исследовательские структуры союзников после окончания войны. Точное число таких специалистов неизвестно, но ясно, что оно достаточно велико — речь идет, по-видимому, о тысячах ученых.
Наиболее дальновидные советские партработники постоянно отмечали в
своих донесениях в вышестоящие партийные органы, что советская пропаганда явно «не дорабатывает» по отношению к интеллигенции и тем самым «отталкивает интеллигенцию в болото обывательщины или, еще вернее, в лапы немецких оккупантов» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 92. Л. 47–49). Такой вывод сделал в своем обзоре «О положении советской интеллигенции в оккупированных районах преимущественно Ленинградской области» начальник отдела политуправления Северо-Западного фронта по работе среди партизан и населения оккупированных районов (10-й отдел), старший батальонный комиссар Беспрозванный, направивший этот документ Г.Ф. Александрову в начале мая 1942 г. Комиссар отметил, что вопрос о работе с беспартийной
интеллигенцией, оставшейся в тылу врага, встречает мало сочувствия и практической поддержки среди партработников. Большинство из них, по его мнению, рассуждали близоруко: интеллигенция не дети, если до сих пор не разобрались, с кем идти, то и бог с ними. Беспрозванный, немало времени проведший в тылу немцев, предлагал больше и предметнее заниматься с беспартийной интеллигенций, находившейся в оккупации. Но его предложения остались гласом вопиющего в пустыне.
В отличие от советской немецкая пропаганда приносила весомые плоды
на оккупированных территориях СССР: здесь создавалась многочисленная
полиция из местного населения, формировались военные части из советских граждан, особенно из молодежи, работали некоторые промышленные, сельскохозяйственные, научные и культурные учреждения. Однако своим успехом эта пропаганда была обязана прежде всего тому, что советские граждане отлично помнили предвоенные «кампании», «чистки», аресты, расстрелы, лагеря, голод и т. п. и были готовы принять едва ли не любую власть, которая защитила бы их от психологического и физического террора сталинизма. Научное сообщество не было исключением в этом отношении. В совокупности с членами семей
процессы деструктивной сталинизации российского общества затронули (и нарушили) жизнь и профессиональную деятельность многих тысяч научных специалистов, вызвав тем самым накопление огромного потенциала глухого недовольства внутри режима, немедленно обнаружившегося при соответствующих условиях.
Неудивительно, что приехавший в августе 1943 г. в Орел для расследования фашистских преступлений член ЧГК академик Н.Н. Бурденко был потрясен не столько разрушениями в городе, сколько реакцией соотечественников, побывавших в плену и в оккупации, на появление высокого советского
чиновника. «Картины, которые пришлось видеть, — писал он председателю
ЧГК Н.М. Швернику, — не только поражали воображение, но они совершенно парализовали мысль и ввергали в оцепенение. Раненые в первый раз видели меня — русского врача и видели сопровождающих меня врачей и могли судить обо мне как начальнике, но я ни на одном лице не видел чувства, не говорю о радости, удовольствия. На приветствие “Здравствуйте, товарищи” — было угрюмое молчание и на лицах — утомление, равнодушие. Эта ошеломляющая картина заставила меня задуматься — в чем тут дело? Очевидно, эмоция страха и отчаяния пережитых месяцев поставила знак равенства между жизнью и смертью, между волей к свободной жизни и рабством. Я наблюдал три дня людей, перевязывал их, эвакуировал — психологический ступор не менялся.
Нечто подобное в первые дни лежало и на лицах врачей и прочих групп орловской интеллигенции» (Цит. по: Сорокина М.Ю. Операция «Умелые руки», или Что увидел академик Бурденко в Орле. С.377).
Невдомек было академику, что довоенный Орел сочетал в себе место ссылки московских и ленинградских ученых, тюремного заключения подлинных и мнимых участников сталинской партийной «оппозиции» и крупного религиозно-сектантского центра. Город издавна был одним из центров «имяславия» — религиозного движения, утверждавшего мистическое присутствие Бога в самом имени Божием, учения, в то время отвергнутого Православной церковью (и называвшегося оппонентами «имябожеской ересью»). Всю вторую половину 1930-х гг. Орловщину сотрясали массовые политические репрессии; только в 1937–1938 гг. на территории области были арестованы и осуждены более 17 тыс. человек. Здесь в Орловском централе сидела большая группа осужденных по «контрреволюционной» 58-й статье коминтерновцев и военных, большинство из которых было расстреляно НКВД при приближении немцев 11 сентября 1941 г. в Медведевском лесу. Память об этих событиях была свежа у жителей, передавалась изустно, в том числе среди советских военнопленных, и появление очередного «сталинского сокола» предсказуемо вызывало реакцию испуга и отторжения.
Репрессированные в советское время научные специалисты стали одной из, хотя и весьма непрочных, опор оккупационной немецкой власти на местах, особенно в областных и республиканских центрах. Так, наряду с Орлом, Новгород был также одним из тех городов, где концентрировалась научная и художественная интеллигенция, осужденная по 58-й статье и после освобождения не имевшая права вернуться в родной город. Неудивительно, что в первый состав его городского управления в начале оккупации вошли пережившие аресты в 1930-е гг. археолог и историк Владимир Сергеевич Пономарев (1907–1978), филолог Борис Андреевич Филистинский (1905–1991), геофизик и писатель Александр Николаевич Егунов (1905–1980). В Киеве председателем городской управы с 21 сентября 1941 г. стал первый доктор исторических наук на Украине, сотрудник Всеукраинской академии наук Александр Петрович Оглоблин (1899–1992), арестованный и затем освобожденный в конце 1930 г. Другой представитель «киевского научного коллаборационизма», заведующий отделом народного образования в городской управе при А.П. Оглоблине Константин Феодосьевич Штеппа (1896–1958) был известным историком-византинистом, репрессированным в 1938 г.
Но даже те из специалистов, которые лично не испытали ужасов репрессивной политики, несомненно, имели свой счет к сталинскому режиму. Начальник городского управления Смоленска адвокат Борис Григорьевич Меньшагин (1902—1984) еще в довоенные годы защищал крестьян в период коллективизации, «врагов народа» — в период массовых арестов и добился пересмотра ряда смертных приговоров, дойдя до самого прокурора СССР А.Я. Вышинского. Вряд ли можно сомневаться в том, что и в соратники по городской администрации Меньшагин подбирал людей, разделявших его взгляды: его помощником стал профессор астрономии и геодезии Смоленского университета Борис Васильевич Базилевский (1885–1955); физик, профессор В.Е. Ефимов возглавил отдел просвещения, доцент К.Е. Ефимов — отдел городского врача, а профессор В.А. Меланьев — жилищный отдел.
Даже из этого краткого перечня видно, что на первом этапе войны колониальная политика немецких оккупационных властей, как и в Европе, направленная на создание опоры среди местного населения и поэтому официально нацеленная на использование местных ученых и преподавателей по специальности или на административных должностях, нередко находила отклик и понимание в научной среде.
Городские управы на оккупированных территориях повсеместно возглавлялись представителями советской научной интеллигенции: бургомистром Нальчика стал профессор Леонид Дайнеко, преподаватель Нальчикского педагогического института, Минска — историк Витовт Тумаш и др.
Немцы тонко учитывали психологическую предрасположенность интеллигенции к реализации себя и своего гражданского и научного потенциала и повсеместно в начале оккупации предлагали образованным местным кадрам участвовать в организации городского управления. Уже через неделю после захвата Харькова, 30 октября 1941 г., оккупационные власти собрали около сорока человек из числа городской интеллигенции, преимущественно тех, кто был связан с Технологическим институтом, и предложили им выдвинуть кандидатов на должности бургомистра и членов управы. В результате первым бургомистром стал профессор Харьковского технологического института Александр Иванович Крамаренко (1882–1943), проработавший на этом посту до апреля 1942 г. Его преемником был назначен адвокат Александр Платонович Семененко (1898–1978)63, а в
последний период оккупации (15 марта — 30 апреля 1943) эту должность занимал профессор физической химии Павел Павлович Козакевич (1898 — после 1974), в 1930-е гг. руководивший физико-химической лабораторией Научно-исследовательского института химии при Харьковском университете.
Никто из этих научных специалистов не был идейным сторонником нацизма. Их участие в оккупационных администрациях было мотивировано совсем другими факторами, прежде всего — негативным отношением к большевистской практике социалистического строительства и желанием построить новый, более справедливый порядок. Кроме того, действовал инерционный механизм «исторической памяти» — научное сообщество имело самые тесные связи с Германией из всех профессиональных сообществ; многие научные специалисты учились и стажировались в университетах Германии, постоянно сотрудничали с немецкими коллегами, даже в предвоенные годы, сохраняя глубокое уважение к достижениям немецкой научной мысли. Более того, многие помнили, что в годы Гражданской войны, а прошло всего двадцать лет после ее окончания, в череде сменявших друг друга «красных», «белых», «зеленых» властей, одинаково беспощадно грабивших и унижавших местное население, немецкие войска выделялись дисциплиной и не были так «грубы, черствы, жестоки», как иные местные властители. В то же время харьковские профессора на встрече с А.Н. Толстым в сентябре 1943 г. рассказывали о всеобщем испуге горожан при занятии Харькова Красной армией в феврале того же года, когда в город вошли не доблестные части-освободители, а полупартизанский отряд — «красноармейцы на коровах
и лошадях».
Наконец, в деятельности многих ученых, принимавших участие в городском
управлении на оккупированных территориях Украины, была отчетливо выражена мотивация к созданию нового строя жизни на основе идеи национального возрождения и формирования самостоятельного украинского государства. Профессор Харьковского механико-машиностроительного института Александр Васильевич Терещенко (1883–1946), исполнявший некоторое время при немцах обязанности директора Харьковского технологического института, рассказывал А.Н. Толстому, что «украинцы надеялись, что немцы создадут украинскую державу вплоть до границ Кавказа». Эти надежды оказались иллюзорными и через некоторое время рассеялись.
Однако вопреки утверждениям советской пропаганды о том, что все высшие учебные заведения, научно-исследовательские институты, музеи и библиотеки в Харькове были закрыты оккупантами, а многие известные специалисты (академик архитектуры А.Н. Бекетов, профессора А.С. Федоров, С.М. Стахорский и др.) расстреляны в 1941 г., культурная и научная жизнь города на начальном этапе оккупации была довольно интенсивной, а активность интеллигенции — высокой. Известный психиатр Е.С. Катков свидетельствовал, что в Харькове немцы приглашали научных специалистов на высокие посты в различные сферы городского управления, особенно химиков.
Уже упомянутый А.В. Терещенко подтверждал, что немцы не хотели портить отношений с интеллигенцией. Так, например, на двери квартиры действительного члена Всеукраинской академии наук, заведующего кафедрой технологии пирогенных процессов Харьковского технологического института Мефодия Ивановича Кузнецова (1879–1950), в дальнейшем уехавшего в Германию, была повешена табличка-приказ, запрещавшая даже немцам входить в этот дом. Немецкие оккупационные власти оказывали помощь в наведении порядка в исследовательских лабораториях и даже занимались «заигрыванием» с городской
интеллигенцией, повысив зарплаты работников Центральной библиотеки им. В.Г. Короленко в три раза.
Несомненно, возможность сохранения и поддержания драгоценных для
специалистов научных ресурсов, а также открытие новых привлекали уче
ных к взаимодействию с немецкими властями, также заинтересованными в
абсорбции лояльных местных научных кадров и ресурсов. В оккупированном Киеве немецкая администрация организовала и открыла Музей древней истории, базой которого стали археологические коллекции Исторического музея, практически целиком оставшиеся в городе. Директором музея был назначен известный немецкий археолог-медиевист Пауль Гримм (Grimm; 1907–1993), в то время военнослужащий, сразу принявший на работу местных археологов разных поколений. В организованном немцами Институте сельскохозяйственной ботаники в том же Киеве работали специалисты из Житомира, Харькова, Винницы, Аскании-Нова и др. Среди них, в частности, были член-корреспондент АН УССР Евгений Иванович Бордзиловский (1885–1948), профессора А.М. Бурачинский, Ю.Д. Клеопов и др. Институт возглавлялся дуумвиратом: немецким директором стал профессор геоботаники Генрих Вальтер (1898–1989), украинским — Юрий Дмитриевич Клеопов (1902–1943).
В Ставрополе директором краеведческого музея при немцах был назначен известный палеонтолог, доцент Ставропольского педагогического института Борис Федорович Каспиев (1886–1964).
Не менее интенсивное сотрудничество оккупационных властей и местной научной интеллигенции наблюдалось в ряде центров высшего образования. Так, в Одессе при румынских оккупационных властях почти сразу была восстановлена деятельность университета, ректором которого стал известный хирург, профессор Павел Георгиевич Часовников (1878–1954). Напомним, что в годы Гражданской войны университеты юга России (в Одессе, Киеве, Харькове, Симферополе) были в центре Белого движения и дали наибольший процент ученых-беженцев, эвакуированных с белыми войсками из России. После победы большевиков эти университеты были закрыты, превратившись в «институты народного образования» и т. п., а вновь открыты в своем прежнем статусе только в 1933 г. Но, как и в прежние десятилетия, на свободолюбивый юг постоянно стекались многие недовольные новой властью и / или опальные «на севере» профессора, преподаватели и научные работники, образуя самодостаточное и относительно независимое интеллектуальное пространство.
Примеров коллективного делового сотрудничества местной научной интеллигенции с оккупационными властями на почве научно-культурно-образовательного взаимодействия, сохранения культурных и научных ресурсов, негативного отношения к советской власти было немало, особенно на начальном этапе войны в 1941–1942 гг. С изменением положения на фронте, усилением сопротивления в тылу войскам гитлеровской коалиции и соответствующим ему резким ужесточением репрессивных практик оккупационного режима это сотрудничество становилось все менее и менее интенсивным и добровольным. Однако весьма симптоматично, что с уходом оккупационных войск бóльшая часть
харьковской и одесской профессуры, принимавшей активное участие в поддержании научных и образовательных систем своих городов в период оккупации, не покинула родных мест, несмотря на активно распространявшиеся сведения о будущих преследованиях со стороны возвращавшихся советских властей. Значительная часть научной интеллигенции продолжала верить в свою историческую миссию носителя и хранителя культуры, научного знания и преемственности, независимых от политических режимов, и считала себя обязанной разделять жизнь своего народа.
Между тем после прихода советских войск судьба этих весьма наивных в
своей вере «коллаборантов», как правило, была ужасна. Выдающийся хирург, 70-летний профессор П.Г. Часовников, организовавший большой клинический госпиталь еще в период обороны Одессы, где оперировал практически возле линии фронта и тем самым спас сотни людей, 7 марта 1947 г. был осужден на 10 лет заключения. В тюрьме Донецка, где он отбывал свой срок, его, невзирая на «предательство», постоянно заставляли оперировать крупных советских начальников. 76-летний член-корреспондент АН СССР К.Д. Покровский был арестован 10 мая 1944 г., обвинен в измене родине по ст. 58-1а Уголовного кодекса СССР («деятельное участие в созданном румынскими захватчиками профашистском органе, так называемом Антикоммунистическом институте») и вскоре скончался в тюрьме № 1 Управления НКВД по Киевской области. Одновременно с ним был арестован 70-летний профессор Б.В. Варнеке. Обвиненный по той же статье, профессор после этапирования в Киев скончался 31 июля 1944 г., находясь в больнице при той же тюрьме. Арестованный вместе с ними и также отправленный в Киев профессор В.Ф. Лазурский был возвращен в Одессу только после вмешательства двоюродного брата его жены, президента Академии наук Украины академика А.А. Богомольца, но вскоре, в 1947 г., скончался.
Обвинение в измене родине в виде сотрудничества с фашистскими оккупационными властями, которое предъявлялось этим и другим научным специалистам вскоре после восстановления советской власти, базировалось преимущественно на показаниях самих специалистов, явно не осознававших своей «вины», и нередко — на показаниях подставных и/или заинтересованных «свидетелей». Объективное и детальное расследование конкретных фактов «пособничества», его мотивации и последствий фактически не проводилось, но клеймо «предателя», «изменника», «пособника», поставленное по горячим следам, или физически убивало человека в тюрьме или лагере, или уничтожало его морально, сопровождая затем всю жизнь и вызывая презрение общества. Достаточно вспомнить трагическую судьбу оболганных подлинных руководителей знаменитой краснодонской подпольной организации «Молодая гвардия» или драматическую историю украинского археолога, этнографа и языковеда, до войны директора Института украинского фольклора АН УССР Виктора Платоновича Петрова (1894–1969), который под видом коллаборанта выполнял спецзадание советской разведки на оккупированной гитлеровцами территории (в Харькове, Киеве и других городах) и затем в Германии*, а после возвращения в СССР в 1949 г. так и оставался для окружающих, в том числе для коллег по науке, человеком с подозрительным и опасным прошлым «пособника» и «эмигранта».
*Орган ЦК ВКП(б) газета «Правда» сообщила, что он «переметнулся» на сторону врага и сотрудничал с оккупантами в г. Харькове, издавая литературно-художественный журнал «Український засiв». Ситуация усугублялась еще и тем, что «предатель» приходился двоюродным братом советскому дипломату Александре Коллонтай. Лишь в 1965 г. стало известно, что В.П. Петров работал на советскую разведку и ему вручили орден Отечественной войны I степени.
***
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
ВКонтакте https://vk.com/id301377172
Мой телеграм-канал Истории от историка.