Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Иван Яковлевич всё продолжает нас удивлять своими поступками. Сегодня он удивит любезнейшего читателя ещё больше. Как неоднократно уже писал - я ничего не выдумываю, и уж тем более - не мучаюсь всякий раз перед написанием очередного эпизода - что бы такого ещё закрутить? Уверяю - Рихтер всё делает сам, я же только выстукиваю его монолог на клавиатуре, сам не представляя - как же так выходит? Ей богу - не знаю, да и, откровенно говоря, знать не хочу. Пусть его идёт как идёт!..
Полностью и в хронологическом порядке с проектом САМЫЙ ЛУЧШiЙ ИСТОРИЧЕСКiЙ СЕРИАЛЪ можно познакомиться в каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
Хорошо помню - то случилось зимою спустя несколько месяцев после печально известного "семеновского дела". Был канун Рождества. Праздно прогуливаясь по городу, забрел я на Адмиралтейский бульвар, лишь совсем недавно обустроенный и успевший стать одним из любимейших мест горожан. Признаюсь - не очень-то я любил тогда Рождество! Самый вид веселящегося люда, ярмарок и забав вселял в меня печальные мысли о собственном одиночестве; вспоминались мне покойные отец и матушка, годы беспечного солнечного детства в Липицах, развеселая неунывающая Москва, милые ангелы мои старики Волковы, первая полудетская ещё любовь Мария Каверина... Где теперь всё это? Стоя на пороге 25-летия, я понимал, что эти потери - лишь начало в скорбной цепи утрат, которые мне ещё предстояло пройти, но пройти - увы, в одиночку, не имея рядом даже плеча надёжного товарища. От Саши Шварца я отдалялся всё более, вернее - он от меня: супруга его к тому времени разродилась наконец-то сразу двойнею, а я по очередному приступу постоянных своих болезней даже не смог стать им крёстным. Брат Пётр посватался к приемной дочери соседского помещика - отставного (и очень немолодого) секунд-майора Павлова, растроганный старик благословил их, и вот меня уже звали на свадьбу, назначенную на Красную Горку. А что же я?.. Ни чтение, к тому времени вновь сделавшееся основным моим времяпрепровождением, ни театр, в который я начал хаживать понемногу по совету умершего к тому времени бывшего министра моего Сергея Кузьмича Вязмитинова, не могли избавить меня от этой хандры. Душа жаждала какого-то обновленья, и как раз в тот день стремление это обрело свой выход - хоть и несколько необычным образом...
Забредя праздно в печальных своих размышлениях средь весёлой толпы к представлению вертепа, я остановился вдруг пораженный... Под скрыпку одноногого инвалида пели два ангелочка:
Во городе в Вифлееме
Что со вечера звезда восходила,
Со полуночи возсияла...
Одеты были дети - девочка и мальчик лет семи-восьми - по петербургскому морозу весьма скверно, и хоть оба закутаны были в платки, но я приметил худую обувку, и то, как девочка, пытаясь согреться, всё перебирала маленькими ножонками. Голоса у обоих звучали иной раз неверно, порою - слишком высоко, иной раз срывались, но было в них что-то до такой степени трогательное, что я простоял подле вертепа, кажется, не менее часа, будучи не в силах уйти, сам не замечая, как слёзы текли по моим замерзшим щекам. Уже Смерть отрубила царю Ироду голову и черти утащили тело его прямиком в Ад, уже выскочил балаганить на потеху народу Петрушка, а я всё стоял и смотрел... Когда совсем уж стемнело, из-за короба вышел сам вертепщик - худой до невозможности и так же худо одетый не по погоде человек неопределённых лет. Он смиренно поблагодарил зрителей и подал детям знак обойти всех за вознагражденьем. Спешащие разойтись зеваки платили мало и неохотно, жалко и сиротливо звенела медь, некоторые вовсе ушли прочь - словно не они только что ухмылялись на озорные фразы Петрушки... Когда девочка дошла до меня, я, не задумываясь, отдал десять рублей; верно, она никогда не видала ассигнаций и несколько секунд размышляла - что же это такое? "Спасибо, добрый господин" - наконец, произнес ангелочек, глядя на меня огромными синими, словно нарисованными глазенками. Вертепщик видел эту сцену и, покашливая, поспешил подойти ко мне со словами признательности. "Благодарю вас, сударь" - почти задыхаясь (как только он сдерживался от кашля во время представления, говоря сразу за всех персонажей?), произнес он. - "Не за себя благодарю, за детей! Жить нам вовсе нечем, платят скверно, сами изволите видеть, какова столичная публика... И зачем мы только приехали в Петербург?"
Я вызвался помочь ему, он сперва долго отказывался, но более для виду, после с облегченьем согласился, и мы впятером со всем их скарбом на двух оплаченных мною извозчиках поехали к месту их приюта, оказавшимся одним из ночлежных домов возле Сенной. Я обождал их снаружи, откровенно признаться, не решившись зайти внутрь, - такой нищетой и грязью пахнуло оттуда, а после повел всех в близлежащий трактир, там-то несчастный отец семейства и поведал свою грустную историю.
Ещё три года назад Алексей Иванович Маценко, по происхождению - дворянин из мелкопоместных малоросских панов, служил в киевском городском театре, куда поманила его Мельпомена, а ещё более неё - внезапно вспыхнувшее чувство к прелестной юной сильфиде, был счастливо женат и имел двоих очаровательных малюток, как в один месяц всё закончилось: любимая молодая супруга скоротечно сгорела от сухотки, с горя Маценко стал выпивать, сорвав несколько представлений, был выгнан из труппы, те небольшие сбережения, что были у них, кончились сразу, да вдобавок выяснилось, что у самого Алексея Ивановича открылась внезапно чахотка... "Будто Ад разверзся надо мною, дорогой Иван Яковлевич!.." - по-театральному пылко, стуча себя в худую грудь, произнес Маценко. - "За что, за что, спрашивал я небеса, заслужил я такое?!.." Быстро освоив ремесло вертепщика, он сыскал такого же горемыку - старого солдата, инвалида турецкой войны Игната Семеновича, умевшего играть на скрыпке, и всем семейством принялись они колесить по Империи, пока в Таганроге какой-то, видно, мало смыслящий в сем деле доброхот не подсказал им, что все деньги водятся только в столице, туда и надобно им ехать... Дети, по всему было видно, весьма проголодавшиеся, почти нас не слушали, скоро наелись и стали уже засыпать, пока Маценко не велел Игнату Семеновичу отвести их в ночлежный дом. Испросив водки, Алексей Иванович быстро опьянел, кашель его стал всё сильнее, и я заметил пятна крови на несвежем его фуляровом платке. "Да, дорогой Иван Яковлевич", - кивнул он, поймав мой взгляд. - "Дни мои сочтены, кажется, вы не представляете, каких сил стоит мне каждое представление. Но что же делать? Чем нам жить? Что станется с Петечкой и Машей? Ах, я самый несчастный изо всех людей..." Маценко стал вдруг сползать со стула, так что я принужден был подхватить его и буквально на себе дотащить до места их скорбного обитания. Уложив его, я в сильнейшем потрясении добрался к себе и так и не смог уснуть, на следующий день снова вернувшись на то же место, где встретил несчастных. Мы стали встречаться едва не всякий день, и я с ужасом наблюдал, как угасает Алексей Иванович, до тех пор, пока однажды он вовсе не смог подняться... Вызванный мною врач только помотал головою, сказав мне вполголоса по-немецки, что надежды нет никакой, и что дни бедолаги сочтены. "Папа же не умрет?" - доверчиво спросила меня Машенька. Что я мог ей ответить?..
Когда бедного Маценки не стало, я принял решение не оставлять всех троих, списался с братом Петром и, получив его внезапно теплый отклик, отправил Петечку с Игнатом Семеновичем в Липицы. Расстаться же с Машенькой оказалось выше моих сил - так она зацепила моё сердце. Приведя её к г-же Беккер, я рассказал ей всё как было и попросил за дополнительную плату всяческого содействия, уступив малютке большую комнату и сделав из неё, как мог, некоторое подобие детской. "У вас есть добри сердце", - прослезившись, сказала хозяйка. - "Я не возьму с вас нишего, это есть мой долг как христианки - помочь бедни сиротка". "Клянусь, ты больше никогда не будешь знать нужды" - пообещал я Машеньке, напуганной и раздавленной последними злоключениями - смертью отца и расставанием с братом.
Слава богу, после Маценки остались все бумаги на детей, однако же оформление опеки и подтверждение дворянства обоих в Империи требовало много времени и волокиты, так что я вынужден был просить о помощи Максима Яковлевича, весьма тронутого моим рассказом и предложившего мне оформить над Машенькою официальный патронаж с выплатою из казны пособия в пять рублей. Поразмыслив, я отказался, предпочтя всё же опеку, а со временем - и удочерение. Фон Фок пообещал всяческое содействие, и, как позже я убедился, слово его стоило дорогого.
***************************************
Такой накал трагедийности, по-моему, надобно сопроводить... Бахом. Старина Иоганн Себастьян как никто другой подходит на роль аккомпаниатору для нашей сегодняшней истории. Любопытно, что исполняет его токкату и фугу ре-минор никто иной, как... некоторый Рихтер, правда, Карл. Да-с, вот такое совпаденьице!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу