Иван Степанович долго топтался у подъезда, то садился на лавку, то вскакивал, не решаясь зайти. Ему стало жарко, ворот рубашки натирал шею, под пиджаком сделалось душно, как в тропиках, ботинки жали так, что хоть криком кричи, но Иван Степанович терпел. Он же не просто так вчера сидел в парикмахерской, потом битых два часа торчал в бане, а вечером отглаживал в своей маленькой, неуютной, почти пустой комнатке брюки, плевался на них водой, та шипела, вырываясь из–под утюга. Иван Степанович даже пару раз обжегся, так старался сделать всё идеально. Когда, кажется, с брюками было покончено, на них обнаружилась вдруг дырка, слава Богу, что по шву… Старые нитки отказывались держать ткань, лопались, пришлось зашивать. И никак не входила нитка в игольное ушко, и не хватало света от малюсенькой, висящей без абажура лампы, и Иван Степанович даже чертыхнулся, но потом сам себя отругал. Ему надо отучаться от крепких слов, не пристало при дамах–то!
А утром соседка по коммуналке, Тонька, вредная баба, сказала, что от Ивана Степановича несет псиной.
— Позвольте! Какая псина, я вчера был в бане! Я там мылся, и вообще… — возмутился Иван.
— Несёт! И не спорьте! — сказала, как отрезала, Антонина. — Небось, на собачье место вы сели. Ладно, так уж и быть, выручу вас. У меня одеколон есть, вырви глаз! Любой запах перебьет! Ща принесу!
Антонина поперекатывала во рту папиросу, потом, не дождавшись согласия соседа, ушла. Вернулась с флаконом темного стекла, ребристым, большим, с крышкой–каплей и веселой, как на персидских украшениях, кисточкой.
— Вот. Я вам на плешь брызну. Да что вы виляете?! — Она уже прицелилась, но Иван Степанович действительно вильнул в сторону, изогнувшись по–змеиному и выскользнув из–под Тонькиной грузной руки.
— Не надо! Вы только всё испортите! Отойдите! — закрылся он сковородой. — у меня нет плеши!
— Не выдумывайте. Кому понравится запах псины?! А одеколон понравится всем. Подставляй голову! Ну! — скомандовала Тоня.
Иван Степанович подставил. Тоню он боялся, да и спорить с женщиной было как–то неловко.
Лысина увлажнилась, и по воздуху пополз крепкий, лежалый аромат.
— Мда… — протянула Антонина. — Попортились духи–то, ну ничего, и так хорошо. Ещё можа? — Она опять нацелилась на «плешь», но Иван пулей вылетел из кухни, ринулся в ванную, долго мыл там голову, но запах не оттирался.
— Да что же… Как же теперь… «Земляничным» надо попробовать, «земляничным»!.. Нет, хозяйственным. Точно должно помочь! — раздавались из ванной его вопли, лилась вода, а Тоня, усевшись за стол на общей кухне, ждала, пока пожарится на сковороде рыбка. Пиджак Ивана Степановича приятно смягчал спинку стула, и Тонечка разомлела от такого незамысловатого уюта. Вот есть она, есть мужской пиджак рядом с ней, пусть даже с запахом псины, есть Иван, нескладный, убогий, но всё же… Хорошо! Хорошо…
Одеколон не отмылся, пиджак пропах рыбой, брюки чуть помялись, но Иван Степанович уже несся по улице к Большому Лёвшинскому переулку, спотыкался, задевал кого–то плечом, извинялся, пару раз останавливался перевести дух, едва увернулся от поливалки, прущей по узкой улице. И всё это время млел от предвкушения. Сегодня всё случится! Сегодня… Даже не верится! Сколько раз он представлял себе этот день, вел мысленно диалоги, кивал или хмурился, если сцены в голове выходили нескладные.
Он точно знал, что скажет, как встанет…
Цветы! Он забыл! Пионы… Надо непременно пионы, бутоны только, не распустившиеся, чтобы всё таинство свершилось потом, уже в квартире. Нужен цветочный киоск!
Иван Степанович огляделся. Бакалейная лавка, магазинчик чая, обувная мастерская… А где же…
— Извините, не подскажете, где тут можно купить цветы? — сунулся он, было, к прохожему, но тот даже не обратил на потного Ивана Степановича внимания. — Ещё раз извините, не знаете…
Его как будто никто не замечал.
«Вы, Иван Степанович, как мушка, вертитесь, а толку никакого!» — так говорила про непутёвого соседа Антонина. Говорила свысока, немного покровительственно. И ставила перед ним полную тарелку борща, потом, оттолкнув занесенную Ваней ложку, плюхала в свекольное варево сметану. Та медленно тонула белым айсбергом, растворялась, выпуская наверх кругляши жирка. И уж тогда «непутёвый» Иван Степанович принимался за угощение, нахваливал, благодарил, кивал и качал головой. Он давно усвоил: то, что приготовила для тебя женщина, надобно хвалить непременно, как бы там ни было! Хвалить и просить добавки, если осмелишься. У Антонины просить Иван не решался. Ну правда! Что он, попрошайка?! Сварганит себе потом яичницу с колбаской и сыт! А борщ у Тони всё же восхитительный!..
Где же взять цветы? Ах, вон там! На другой стороне!
Иван подождал, пока проедут машины, перебежал дорогу, юркнул в цветочную лавку.
— Что вам? Пионы? Есть! Конечно есть! Вот, вот и вот! — показала на прилавок девушка–продавец.
— А бутонами есть? Такие, чтобы как шарики, и не видно, какого цвета, а потом за ночь они распустятся и… — бормотал Иван Степанович, отводил глаза. Он до сих пор смущался под взглядами женщин. Как когда–то давно, когда ездил по субботам с матерью к её подругам.
Мама Вани была одинокой женщиной, как водится, несчастной и полностью разочарованной в мужчинах. Это она и обсуждала каждый выходной с такими же несчастными подругами, как она сама, ругалась, плакала, хихикала над шуточками в адрес мужского пола, а Ваня сидел в уголочке и ждал, когда закончится этот утомительный визит. Ему не разрешалось оставаться дома, потому что он, непутёвый, еще обольется кипятком. Но и двигаться по квартире маминой подруги ему тоже не пристало — разобьет ещё чего, криворукий, потом хлопот не оберешься.
И вот он сидел на табуретке, незаметно ковырял ногтем обои, а женщины за столом рассматривали его, как диковинку. Как там у него всё устроено, как работает, интересно же! Иногда к нему обращались с нелепыми вопросами: идет ли хозяйке платье, и много ли было красивых женщин, когда он с классом ходил в театр на детский спектакль, что он думает о герое популярного кинофильма, считает ли тетю Свету и тетю Зою красивыми.
Ваня не знал, что говорить, мычал только, а потом мать отчитывала его за косноязычие.
Отвечать нужно было «правильно», а у маленького Ивана в голове стразу всё путалось, он забывал, что втолковывала ему мать про героя и платье, и вообще у Вани была тайна, своя собственная, матери недоступная, очень красивая тайна, Катенька, поэтому другим мыслям в голове не было места.
Катерина жила с родителями в огромной квартире на Лёвшинском, у них был даже балкон с фикусом и уютными креслицами, гостиная с буфетом и сервизом «для особых случаев», даже уборная была восхитительна. А в кабинете у Катиного отца стоял шкаф с книгами. Красивые, «коллекционные» корешки, с золотыми вензелями, с дарственными надписями и вложенными в них открытками книги покорили Ваню раз и навсегда.
Да, он понимал, что не достоин, что он просто не может взять их своими кривыми, неловкими руками, да и смотреть–то ему на них грех, но очень хотелось…
Мать Ивана Степановича литературу не очень уважала, считала это пустой тратой времени и денег. Ваня просиживал часами в библиотеке, впитывая, запоминая, заучивая, а потом возвращался домой, и всё вылетало из головы, потому что мама опять принималась за своё — позорила мужское племя, говорила неприятное про Ванькиного отца, чернила его родню и клялась, что никогда больше не свяжется с мужчиной, кем бы он ни был. Чувствительный Ваня приходил в смятение чувств, боясь, что мама прогонит и его когда–то, плакал, и художественная литература, естественно, уходила на второй план.
А потом он опять попадал в Катину квартиру со статуэтками, люстрами, настоящими картинами, зачарованно смотрел и дышал через раз, пока веселая Катя, прыгая, снимала босоножки.
Катерина училась с ним в одной школе, пришла недавно, красивая, немножко заносчивая, но это именно потому, что самая красивая. Ваня носил за неё домой портфель. Ему разрешалось «сопровождать».
— Отца везде сопровождает его помощник, дядя Лёня, носит за него папки с бумагами, зонтик, раскрывает дверцы машины, — пояснила Катя. — А ты будешь сопровождать меня. Я же тебе нравлюсь?
Ваня кивнул.
Дяде Лёне за работу платили деньги, Ваню просто не прогоняли и иногда разрешали постоять в коридоре, пока Катя переоденется к обеду.
Повариха Катеньки, баба Юля, посторонних, то есть Ваньку, к столу не пускала, хозяин не велел, но совала мальчишке кулек с чем–нибудь незаметным — орехами, карамельками или пряниками.
— Ну, Ваня, можешь уходить! — благосклонно кивала Катя, выходя из своей комнаты. — Спасибо за компанию.
Иван был на седьмом небе от счастья! Его благодарили, он нужный, приятный, ему улыбаются, а не брезгливо отталкивают, как представителя проклятого Адамого рода.
Большего мальчику было и не надо. Кивал, уходил. Книг не просил, хотя очень хотелось. Но нельзя, ведь сочтут назойливым, нагловатым, больше не пустят на порог…
С Катей вместе окончили десять классов, Ваня даже осмелился помочь ей на экзамене, подсказал и думал, что на выпускном признается Катерине в своих чувствах. Дерзко? Да! Совершенно провальный план, где она и где он… Но он решил рискнуть, разбил копилку, вынул деньги, купил любимые Катины пионы, спрятал их в раздевалке, а когда хотел подарить, то оказалось, что на них кто–то сел, и цветы помялись, испортились. Да ещё к Катерине пришел какой–то парень в моряцкой форме, стал её тискать, а потом они танцевали и смеялись, наверное, над Ваней…
Он ушел домой, не стал встречать рассвет, не пел со всеми под гитару. Ни к чему это. Мать права, он никчемный Адамов потомок, совершенный неудачник…
От поварихи, бабы Юли, Ваня узнал, что Катька вышла за этого моряка замуж, уехала в Ленинград и учится там на инженера.
— Ну а ты что же, касатик? Куда дальше? — поинтересовалась Юлия Петровна.
— Не знаю. Не важно. Прощайте! — крикнул в ответ паренек и ушёл.
Нет, он тоже не пропал, конечно, поступил в строительный институт, окончил его весьма неплохо, теперь трудится по специальности, от матери съехал в комнату коммунальной квартиры, оставшейся от отца. Не женился, ни за кем даже толком не ухаживал. Боялся, сомневался, что кому–то может пригодиться. И ждал. Чего? Катерину.
Дождался. А прошло лет двадцать пять, не меньше.
… — Иван! Ваня! Не узнаете? — окликнула мужчину на улице баба Юля, совсем постаревшая, но всё также спешащая куда–то с авоськами.
— Вы? Добрый вечер, — рассеянно кивнул Иван Степанович, потом рассмотрел знакомое лицо, улыбнулся.
— А Катерина–то твоя вернулась! Раздобрела, не узнать! Развелась она с моряком своим, с нами опять живет. Вы бы зашли, Ваня! В такой она печали, прямо жалко! Вдруг вам удастся её оживить… — Баба Юля говорила очень печально, жалостливо глядя снизу вверх на мужчину. — Придете, Ваня?
Да какой он Ваня?! Хилый, неприкаянный жилец коммуналки, нищий и убогий, как мать и пророчествовала!..
— А вдруг судьба, Ванюш?! Я очень прошу, зайди… — совсем тихо сказала Юлия Петровна. — Да и она про тебя спрашивала…
Спрашивала? Значит, помнит? Может, и правда, судьба?!..
— Хорошо. Приду, — уверенно кивнул Иван Степанович. — И… И спасибо вам! — зачем–то добавил он.
Старушка заулыбалась. Ей они оба — и Катя, и Иван — виделись все теми же подростками, что толкались в прихожей, задевая друг друга локтями и краснея… Пусть прошло много лет, а чужая молодость, кажется, цветет куда дольше и медленней, чем проходит твоя собственная жизнь…
Иван Степанович сам не свой бродил по городу в тот вечер, когда узнал о приезде Кати.
Что он ей скажет? Что предложит? Что есть у него такого, чего нет у неё? Ни–че–го.
— Ну и ладно. Как есть, так и пусть будет!
И была та самая парикмахерская, баня, костюм с дырой, Антонина с её одеколоном, «земляничное» мыло и шарики пионов в бумажном треугольнике, и устремленный вверх, на её, Катины, окна, взгляд…
Постояв немного во дворе, Иван Степанович поправил воротничок рубашки, распахнул подъездную дверь и зашел внутрь.
Нахлынуло. Вот на этой ступеньке Катя как–то споткнулась, ударилась коленом, Ванька дул на него, такое белое под рваными колготками, нежное… А вот тут, на лестничной площадке второго этажа, однажды они ели вишню. Ваня принес целый кулек, думал угостить Катю по дороге из школы, но тогда был дождь, бежали вприпрыжку по лужам, не до вишни! А потом опомнились, замерли, Иван вынул одну крупную, темно–красную ягоду, протянул её подружке. Та взяла её с ладони прямо губами. Дразнила, играла, пробовала Иванову любовь на вкус, а потом покраснела, отвернулась…
А здесь, у большой кадки с цветком, Катя однажды спрятала свой дневник, чтобы отец не ругал её за двойку. Утром, когда Катя шла в школу и забрала из тайника дневничок, плохой отметки в нём не было, Ваня всё исправил, да так искусно, что никто и не догадался…
… Опять одернув пиджак и поправив рубашку, Иван Степанович решительно позвонил в дверь.
Открыла баба Юля, засияла, затараторила:
— Ой! Надо же! Какими судьбами, Ваня? Да уж не Ваня, а Иван! Катя! Катя, радость–то какая! Смотри, кто пришёл!
Женщина обернулась, крикнула вглубь квартиры.
Скрипнула дверь комнаты, в коридор вышла Катенька. Да, поправилась… Годы. Её мама тоже была в этом возрасте кругленькой, с пухлыми, холеными руками и сияющими румянцем щеками.
— Кто там? Кто вы? — спросила она, потом Катины бровки поползли вверх, замерли там, на до этого гладком, а теперь с морщинками лбу. — Ваня? Ты?
Он растерялся, нахмурился, что–то промямлил, а потом, рассердившись на самого себя, протянул Кате цветы, те самые пионы.
— Спасибо… Ты помнишь? Помнишь, что я люблю… Ты же всё помнишь, да? — с придыханием спросила она.
Из гостиной выглянула Катина мама, Тамара Сергеевна, распростерла приветственно руки, заулыбалась. А раньше она Ваню едва удостаивала взглядом, здоровалась и только.
Сегодня же всё по–другому. Всё изменилось, прожит большой пласт жизни, много выстрадано. И Ваня занял в этой самой жизни определенное место, достойное.
— … Да, вот видите, Ваня, как у Катюши получилось… — как будто угадав его размышления, зашептала Тома, пока усаживались за стол. — Муж бросил её, ушел к другой. Это чудовищно! И представляете, его даже не уволили, не понизили в этих их… Чинах, рангах, Бог знает, в чем! Нет, не понизили. И квартиру не отобрали. А Катенька приехала сюда страдать. Вы заметили, как она исхудала? Ваня, да что же вы ничего не едите? Вот, холодца вам положу, попробуйте! Юлия Петровна нынче с индюшкой делает, Катеньке так для поджелудочной хорошо и…
— Мама! Перестань, неприлично! — одернула её Катерина. — Вань, ну расскажи, где ты сейчас, что? Как мама?
Она никогда не интересовалась его матерью, чем и где они с Иваном живут, даже не знала, как её зовут, а тут вдруг спросила…
Иван Степанович пожал плечами.
— Мать ничего, хотя болеет много, давление, но старается держаться. А я… Я при строительстве, архитектором. Работы много. Живу отдельно, конечно, от отца осталась комната. А мне много и не надо.
Тамара Сергеевна поджала, было, губы, но тут же разгладилась, опять заулыбалась.
— Строительство — это хорошо, правда, Катя? Разрастается Москва, хорошеет! Ну надо же! А ведь кажется, ещё вчера вы были детьми, милыми нежными голубками… — защебетала она. — И я всегда знала, что вы, Ваня, станете прекрасным человеком. Юлия Петровна, подавайте же горячее, что тянуть?! Ваня, налейте нам вина. А вот и утка! Юля достала по знакомству чудесную утку, у неё такие связи, у Юлии, не у утки, конечно! — захихикала Тамара. — Катя, ну положи же Ивану кусочек. Салатик ещё и огурчики! Ешьте, ешьте… Ну ведь правда! Как будто вчера вы вот так сидели у нас за столом, обедали, в школе тогда учились…
Она задумчиво вздохнула, Иван Степанович хотел, было, напомнить, что никогда не обедал у них до сегодняшнего дня, но Катерина положила свою мягкую нежную ладонь на его костлявую, как у птицы, с выпирающими суставами кисть, едва–едва помотала головой, мол, не мешай маме вспоминать...
И Ваня не стал мешать. Он немного опьянел, лицо горело, а руки потели, хотелось снять пиджак, расстегнуть ворот рубашки, откинуться на спинку стула и вдруг запеть «Степь да степь кругом…». Он никогда не пел на застольях, сидел обычно тихо, помня, что он— худший представитель Адамого племени, бездарный и бестолковый, куда ему речи говорить! На работе — другое дело, там он забывает обо всём, трудится, рассчитывает, проверяет. Там его голову покидают цоканья маминых подруг, их ехидные взгляды и унизительные шушуканья.
И здесь, у Кати, он тоже как будто раскрепостился, размяк. Его угощают, и не «снисходят», а «считают за честь»… Приятно!
— Катенька, пойдем на кухню, принесем самовар. Ох, Ваня, чай из самовара — это нечто… Нечто! Хорошо, что мы привезли его с дачи! — восхищённо пробормотала Тамара Сергеевна, потянула дочь за руку.
В гостиной осталась только Юлия Петровна и Иван. Помолчали, повариха наблюдала за гостем, тот смутился, встал.
— Пойду, помогу. Самовар — вещь тяжёлая! — пояснил он своё бегство. — Как бы не ошпарились!
Дверь на кухню была приоткрыта, из–за неё доносились веселые женские голоса.
— … А всё же хорошо, Катюша, что Юлия Петровна подцепила этого твоего Ваньку!
— Да ну что ты… Ерунда…
— Ну как же ерунда?! Ребенку нужен отец, а тебе муж, тем более в таком возрасте. Какой–никакой, а всё ни одной век коротать! Опять же комната у него, значит, можно её сдавать, деньги в семью. А! нет! Я вот что придумала, — Тамара Сергеевна восхищенно вздохнула, — пусть его маман переезжает со своим давлением в комнатенку эту, Ваньку ты себе под бок заберёшь, а вот квартиру их и будем сдавать.
— Мам, ну он же плебс! — капризно возразила грузная, как Иван понял теперь понял, беременная Катька.
— А ты когда с матросиком спать ложилась, не думала, что тебя муж с плебсом застукает? Нет? Ну вот и не ной. Ваня москвич, образованный, архитектор, что тебе ещё надо? Ну не Аполлон, так и ладно! Зато отцу скажем, что всё улажено, пусть не беспокоится. Ну, иди к нему, конфеты возьми. Катя! Что ты стоишь, как вкопанная?! — сердито прошептала Тамара.
Дочка взяла с кухонного стола вазочку, полную шоколадных конфет, направилась, было, в гостиную, но тут увидела, что Иван Степанович уже ворошится в прихожей, возится с дверным замком.
— Ванечка, куда ты? Что–то случилось? — испуганно пролепетала Катерина.
— Нет. То есть, да. Извини. Мне пора. Я… Я не хочу опять… Опять чтобы меня держали за д у р а к а, Катя. Так ко мне относилась мама, её подруги, ты, твоя мать... Я столько лет выбирался из этого болота, стал уважаемым человеком, с моим мнением считаются, прислушиваются, чертежница на моей работе, Леночка, зовет меня по имени и отчеству, смотрит влюбленными глазами, хотя Тонька, соседка, и говорит, что я никому такой не сдамся. А вот тебе понадобился, Катя, да? Чтобы брешь в семейной идиллии заткнуть? Не хочу. Я же когда–то любил тебя, правда! И сейчас бы тоже симпатизировал, но… Разбирайся со своими проблемами сама, Катерина! Пойду я!
Катя проводила его испуганными, огромными, в два блюдца, глазами, потом пролепетала:
— Спасибо за цветы…
Он один знал, какие цветы она любит, какое мороженое, оттенок закатного неба, знал, что она всегда считает, сколько пройдет от вспышки молнии до раската грома, что не ест конфеты «коровка» и не пьет квас. Даже Тамара не так внимательна, а он всё знал, мог бы быть отличным мужем, только вот уважайте его, хоть чуть–чуть уважайте!..
Иван Степанович вышел во двор, сорвал пиджак, расстегнул ворот рубашки, как давно хотел. Тело обдало прохладным вечерним воздухом, немного защекотало между лопаток.
Прочь! Прочь из этого дома, двора, из прошлой своей жизни! Домой! К Тоне с её борщом и милыми сердцу ворчаниями, к своим книгам и чертежам. Там, в коммуналке, с ним обходились честно, держали за человека, а не за «плебея», которым можно пользоваться. Домой!..
Он уже опять бежал по Пречистенке, потом через Зубовскую площадь и дальше, но тут его кто–то слабо окликнул.
— Иван Степанович! Иван Степанович, извините…
Обернулся. Леночка, чертёжница, тащит куда–то большой мешок, явно тяжелый.
— Елена Николаевна? Вы как здесь? — строго спросил он.
— Я? У меня тут тетя живет, вот, привезла с дачи яблоки, меня угостила. Хотите, я вам отдам половину, а то мне не донести! — Леночка виновато опустила глаза.
— Не надо мне ваших яблок. Вам самой нужно! Худая вы какая! Давайте мешок, говорите, куда идти! — приказал Ваня.
Лена послушно показала маршрут…
А потом они пили на её кухне чай с дольками яблок и пастилой, Лена рассказывала о своих родителях, уехавших в Пермь, о брате, служившем на границе, о себе, как в восемь лет убежала из дома, хотела поехать к брату, но была поймана милицией на Казанском вокзале, как притащила в квартиру бездомного пса, и мама его лечила от лишая, как…
Иван Степанович слушал внимательно, забыв и о вороте рубашки, и о пахнущем псиной пиджаке, и о Кате.
— Лена, какие вы любите цветы? Нет, подумайте хорошенько! — перебил он женщину.
— Я? Ну… В детстве папа всегда дарил мне на день рождения астры. Их и люблю…
... Катя упрямо и как–то даже злобно катила вперед, по мартовской распутице коляску, смотрела угрюмо, исподлобья. Впереди засигналили машины, промчался по проспекту свадебный картеж, жениха не разглядела, но вроде похож на Ивана, а рядом какая–то сухая палка–невеста...
Ребенок в коляске проснулся, заплакал. Катька выругалась просто, «по–матросски», посмотрела вслед новобрачным, вспомнила свою веселую жизнь в Ленинграде, опять вздохнула.
«А ведь это всё мама виновата! Да–да! Она Ваньку спугнула, вот теперь пусть и расхлебывает!» — поняла вдруг Катерина.
Через час она уже стояла в прихожей с чемоданом.
— Как же так, Катенька, что же мы станем делать с Павликом? Он совсем маленький! — всплескивала руками Тамара.
— Что хочешь, то и делай. Вырастишь как–нибудь. А я к мужу мириться поеду. Простит — заживем, не простит — так по судам затаскаю. Смешно, с ним жили, ни разу не беременела, а тут, нате вам… Он сам во всем виноват! И потом, мама, кто это «мы»?
— Ну как же… Максим Анатольевич… Мы как будто симпатизируем друг другу. Ну тот, что из ГУМа, за продовольствие отвечает, — Тамара Сергеевна поправила прическу, зарделась, как девчонка после первого поцелуя.
Катерина на миг задохнулась, захлопала ртом, потом зашипела:
— Ну вот и славно. Будет у Павлика дедушка, славный и с продуктами поможет. Не забывай, у Павлика диатезы частые. Всё, у меня поезд скоро. Бывай, мама!
Катька ушла, хлопнув дверью, заплакал на руках у бабушки Павлуша, Тома стала его укачивать, но куда там…
Максим Анатольевич, ГУМовский снабженец, у Томочки больше не появлялся. Тамара посчитала его подлецом, прокляла.
Катерина позвонила ей только через пару месяцев, сказала, чтоб прислала денег.
— Ну как ты там, детка? Может, вернешься? — с надеждой спросила Тамара.
— Может, и вернусь. Я ещё не решила. Целуй за меня Павлушу. И фотографию на стенку мою повесь, пусть не забывает, как мать выглядит, — хихикнула Катя и положила трубку. Ей некогда, у неё личная жизнь…
Иван Степанович сидел рядом со спящей Леночкой и улыбался. У него, у непутёвого, никчемного Ваньки, у них с Леной будет ребенок! Ребенок! Хорошо бы сын, но дочка тоже прекрасно! Только бы здоровенький, и чтобы Леночка не мучалась.
Он осторожно укрыл её одеялом и погасил ночник.
Вот такая она, Ванина любовь, простая и очень теплая. Дождался…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".