Я, Сергей Красноперов, стою в аэропорту Москвы, держу в руках старый чемодан, а вокруг всё как в другом мире. В 1985 году я, двадцатилетний солдат, попал в плен в Афганистане, а теперь, спустя 40 лет, вернулся в Россию. Всё чужое: люди, одежда, машины, даже лица девушек. Я прожил большую часть жизни под именем Нурмамад, женился, вырастил шестерых детей, строил дороги в афганских горах, а теперь пытаюсь понять, что стало с моей страной. Россия изменилась так, что я её не узнаю. Рассказываю, что меня поразило больше всего.
Побег из части и жизнь в плену
Всё началось в 1985 году. Я служил в советской армии в Афганистане, в составе 40-й армии. Мне было 20, только из Кургана, простой парень, мечтавший вернуться домой. Но в части начались проблемы. Сослуживцы, с которыми я делил палатку, затеяли ссору из-за мелочей — кто-то украл мои сигареты, кто-то толкнул. В один день меня дважды избили, и я, молодой, горячий, не выдержал. Решил уйти из части, думал, спрячусь на пару дней, а там разберусь. Это была ошибка. Меня поймали моджахеды.
Они сначала хотели убить, но один из них, старик с бородой, сказал, что я могу быть полезен. Так я стал пленником. Чтобы выжить, пришлось принять их правила: я сменил имя на Нурмамад, выучил дари, начал молиться по их обычаям. Со временем моджахеды перестали видеть во мне врага. Я женился на местной девушке, Фатиме, дочери торговца. Она родила мне шестерых детей, но семеро умерли в младенчестве — в Афганистане медицина слабая, а денег на лекарей уходило уйма. Я работал на стройке дорог, потом на электростанции, зарабатывал на хлеб и пытался забыть, кто я такой.
За 40 лет я почти забыл русский язык. Говорил только на дари, думал на нём. Маму и брата не видел с 1984 года, когда уезжал на службу. Писем не писал — боялся, что найдут. Но в 2024 году российские власти и ветеранские организации разыскали меня через афганских знакомых. Сказали: «Сергей, ты жив, поехали домой». Я не верил, что это возможно. А теперь я здесь, в России, и не понимаю, куда попал.
Москва: город из фантастики
Когда самолёт приземлился в Москве, я думал, что готов ко всему. Но первое, что меня поразило, — это аэропорт. Огромный, как город, с экранами, где реклама мигает, и роботами, которые убирают пол. В 1985 году я улетал из маленького военного аэродрома в Ташкенте, где кроме самолётов и солдат ничего не было. А тут — стекло, металл, люди с телефонами, которые больше телевизоров. Я смотрел на них и не понимал: как они это держат в руках?
Вышел на улицу, а там машины, каких я никогда не видел. Не «Жигули» и не «Волги», а блестящие, гладкие, как космические корабли. Некоторые даже без звука ездят — потом мне сын объяснил, что это электромобили. В Афганистане я привык к старым «Тойотам» и ослам, а тут такое! Люди садятся в такси через телефон, нажимают пару кнопок — и машина приезжает. Я попробовал, но запутался в приложении, пришлось просить племянника помочь.
Улицы Москвы — это отдельная история. В 1980-х я видел только Курган и пару раз Ташкент, где дома были серые, а вывески — строгие, с красными звёздами. Теперь всё светится: огромные экраны на зданиях, реклама с полуголыми девушками, названия на английском. Я в шоке: это что, Россия или Америка? В Афганистане реклама — это нарисованный плакат на базаре, а тут видео, где машины летают. Я стоял на Тверской и чувствовал себя, как в фильме про будущее.
Люди изменились: мода и «тюнинг»
Больше всего меня поразили люди, особенно девушки. В 1985 году женщины в СССР носили скромные платья, косынки, максимум — джинсы, которые добывали через знакомых. А теперь? Я иду по улице, а девушки — как с картинки. Губы пухлые, будто укушенные, ресницы длинные, как у кукол, ногти блестят, как стекло. Я сначала думал, что это актрисы или певицы, но племянник сказал, что это обычная мода. Называется «тюнинг». Я чуть не рассмеялся, когда услышал: губы наращивают, как две ливерные колбасы! Это что, теперь так красиво?
Мужчины тоже изменились. В Афганистане я привык, что мужчины носят длинные рубахи, бороды, а тут парни в обтягивающих штанах, с татуировками на руках, с бородами, но такими, будто их ножницами вырезали. В 1980-х борода была у стариков или у тех, кто в деревне жил, а теперь каждый второй с ней. И все с телефонами — идут, уткнувшись в экран, даже не смотрят, куда ступают. Я в недоумении: как они не падают?
Ещё заметил, что люди стали ярче одеваться. В СССР все носили серое, коричневое, в лучшем случае — синие джинсы. А теперь — футболки с рисунками, кроссовки, как из космоса, куртки, которые светятся в темноте. Я в своей старой рубашке из Афганистана чувствую себя, как из музея. Племянник подарил мне кепку Adidas, но я её стесняюсь носить — слишком модная.
Технологии: я как в другом веке
Технологии — это вообще отдельный мир. В Афганистане у меня был старый кнопочный телефон, чтобы звонить жене и детям. А тут все с огромными экранами, снимают видео, говорят с кем-то через наушники. Племянник показал мне, как работает «умная колонка» — говоришь «Алиса, включи музыку», и она отвечает! Я чуть не подпрыгнул: это что, машина живая? Он смеётся, говорит, что это искусственный интеллект. Я такого в жизни не видел.
Ещё меня поразили магазины. В 1985 году в Кургане я стоял в очереди за хлебом, а колбасу доставали по блату. Теперь захожу в супермаркет — полки ломятся: сто видов сыра, фрукты, которых я не знаю, йогурты в банках, как из рекламы. Но самое странное — кассы. Никого нет, только экран, где сам сканируешь продукты. Я попробовал, но ничего не понял, пришлось звать продавца. Она улыбнулась, помогла, а я почувствовал себя, как старик из прошлого.
Телевизор тоже шокировал. В Афганистане у нас был старый ящик с тремя каналами, которые ловили через антенну. А тут — плоский экран, как картина, с тысячами каналов и фильмами, которые можно выбрать нажатием кнопки. Племянник включил мне Netflix, показал сериал про космос. Я смотрел и думал: это что, теперь так снимают? В 1980-х мы мечтали о «Семнадцати мгновениях весны», а теперь кино выглядит, как реальность.
Еда и привычки: всё по-другому
Еда в России тоже стала другой. В Афганистане я привык к плову, лепёшкам, баранине, которую готовят на огне. А тут в каждом кафе — суши, пицца, бургеры. Я попробовал суши — сырая рыба с рисом, завернутая в водоросли. Честно, не понял, почему это так любят. Племянник заказал мне кофе в «Старбаксе», но я чуть не подавился: какой-то сироп, сливки, будто десерт, а не кофе. В 1985 году мы пили «Индийский» из пачки, заваривали в кружке, и всё.
Люди теперь едят на ходу. Идут по улице, жуют булку или пьют кофе из бумажного стакана. В СССР такое было немыслимо — ели дома, за столом, с семьёй. Ещё заметил, что многие курят не сигареты, а какие-то трубки, которые дымят, как паровоз. Племянник сказал, что это вейпы, и они «безопасные». Я в шоке: зачем тогда вообще курить?
Рестораны тоже удивили. В Афганистане мы ели в чайханах — простые столы, чай из пиалы, плов на тарелке. А тут в ресторане тебе приносят меню на планшете, официант в перчатках, а еда выглядит, как картина. Я заказал стейк, а он оказался маленьким куском мяса за 2000 рублей. В 1980-х за такие деньги можно было месяц жить!
Семья и планы: вернуться или остаться?
Вернувшись в Россию, я первым делом поехал в Курган к маме. Ей 85, она плакала, когда меня увидела. Я тоже не сдержался — 40 лет не обнимал её. Брат, который младше меня на пять лет, теперь седой, с внуками. Они рассказали, что искали меня через ветеранские организации, но все думали, что я погиб. Теперь я пытаюсь восстановить связь с семьёй, но это непросто. Я говорю с акцентом, забываю русские слова, а они не понимают, как я жил в Афганистане.
Мои дети и жена остались там, в Херате. Я планирую пробыть в России пару месяцев, чтобы оформить документы и понять, смогу ли здесь жить. Хочу перевезти семью, но это сложно: дети не говорят по-русски, а Фатима привыкла к афганским традициям. В Афганистане я зарабатывал 30–40 тысяч рублей в месяц на стройке, а тут, говорят, можно больше, но нужно знать язык и законы. Я в недоумении: как мне, человеку из 1980-х, влиться в этот новый мир?
Москва и Курган шокировали меня. Люди, одежда, техника, еда — всё как на другой планете. Я хожу по улицам и чувствую себя гостем. Девушки с «ливерными» губами, машины без звука, кассы без людей — это Россия, но не та, которую я помнил. Я хочу остаться, ради мамы и брата, но пока не знаю, как найти своё место. Может, со временем привыкну, а может, вернусь в Херат, где всё знакомо. Пока я просто смотрю и пытаюсь понять, что стало с моей страной.