Случилось чудо. Первый раз отправил свой рассказ, точнее отрывок из книги, на конкурс на тему автофикшн, и попал в шорт лист конкурса.
На конкурсе было 600 работ, соперники были более чем профессиональными.
Не буду перечислять всех, ибо гордыня греховна. Как то так сложилось и жури отметило мою работу. Назвав ее лучшей по композиции времени и пространства.
И завершаем публикацию рассказов, вошедших в шорт-лист конкурса, произведением Алексея Кабанова «Чёрный снег». Читайте, делитесь с друзьями — и присылайте свои работы в 12 номер!
#Нате_спецномер
Черный снег — Литературный журнал НАТЕ
https://natelit.ru/zhurnaly/konkurs-avtofikshna-a-user-manual/chernyj-sneg/
Представляю Вам мой новый рассказ, который еще не дописан:
***
КЛЮЧИ ОТ РАЯ.
(рассказ).
Юрка привез из Афганистана восемь семечек. Спрятал их в пуговицы шинели. По две в каждую положил, никто не учил, сам додумался.
Выбрал самые жирные с того самого куста, что показал ему духанщик, когда он принес ему кусок солдатского мыла на обмен.
Кто-то вез кроссовки «Адидас», старшина — магнитофон «Шарп», прапорщик вообще ехал в гражданке: спортивный костюм в три полоски, кроссы, куртка «Аляска» и петушок в форме пилотки с небольшой метелкой на нитке, торчащей сзади.
А у Юрки не было даже дембельского альбома. Не позаботился, да и фотографий не было. Конечно, он тоже хотел быть крутым, хотел журнал «Плейбой» положить в дембельский дипломат, и кроссы хотел, и костюм, а больше всего кассетный «Шарп» на батарейках. Хотел ходить с ним по поселку, нося на плече, и чтобы он орал что есть мочи.
Чтобы все знали, это Казачок идет, с добычей вернулся, не зря воевал.
Но не случилось, а всё из-за роста.
Не докормила его мамка в детстве, рос рахитным, без отца. Она записала его Казаковым.
В память об отце, командировочном мужике, охмурившем её, работающую кладовщицей. Выгнали её потом за растрату, да еще условно дали, могли бы и посадить, спасла беременность.
Вдобавок ко всему завела она козу, когда доктор показывал ей, на не естественно большой Юркин живот и говорил: молоком надо кормить.
Вот и стал он Казачком вместо казака, хорошо, что козлом в школе не стали дразнить.
Он хоть и слабенький был, но его надо было сразу убивать, шел до конца. Кирпич, палка, разбитая в кровь морда с выбитым зубом и в двух местах сломанным носом — ничто не могло его остановить.
За счет этого и уважение имел. Его старшаки всегда в окно железнодорожного вагона засовывали, чтобы он арбузы оттуда им кидал. Часто выбираться приходилось на ходу, разжимать пальцы и лететь на гравий придорожного полотна. Возможно, от этого он слегка и прихрамывал потом всю жизнь.
Стоял конец ноября, во дворе его встретила орущая коза.
Обрадованная мать причитала:
Ну слава богу, вернулся, а я вся больная, даже сена на зиму не смогла заготовить, и картошка мелкая уродилась, чем я тебя буду кормить. Наверное, режь козлёнка, хоть с мясом до Нового года будем.
Коз Юрка патологически не навидел. Ребят, которые их пасли, звали козлопасами. Они хоть и не считались козлами, а за руку с ними все равно здороваться западло.
Он, конечно, не пас, с козой всегда ходила мать. Она имела нехорошую привычку всегда находить их в лесу. Где бы они ни были, она безошибочно определяла по ей только ведомым приметам.
Но ни разу не закладывала пацанов их родителям. Поэтому они относились к ней спокойно, считали своей.
– Вон твоя с козой пришла, – всегда говорили ему, – пора молоко пить, на горшок и спать.
Юрка с любовью повесил шинель на вешалку и разглядывал пуговицы, вертел их в руках.
Дверь открылась, и на пороге появилась Римка, соседская девчонка.
– Приехал? – обрадованно спросила она.
– А ты совсем стала большая, – удивлённо заметил Юрка.
Римма обиженно надула губы.
– Вы сколько картошки накопали? – влезла в разговор мать.
Римка вздрогнула: – Картошки? Да что вы, теть Тай, я даже не знаю, как она растет, мне что картошка, что морковь ни о чем не говорит.
Она, конечно, полола картофель, но делала это очень рано утром, боялась, что девчонки узнают и будут дразнить.
– Балует тебя мать, – ворчала Тая, – с детства ты у нее белоручкой растешь.
– Мы современная молодежь, нас не для черного труда рожали, мы будем жить при коммунизме. И вообще крепостное право закончилось еще при царе батюшке. В 1867 году, мне весной экзамены сдавать, – тараторила она.
– В институт будешь поступать?
Не унималась Таисия.
– Хочу в медучилище, буду медсестрой, – жеманно ответила она.
- А ты, Юр, куда думаешь?
– На завод пойду водителем, я в Афгане на бензовозе гонял, права есть, не гайки же идти на конвеер крутить.
– Иди, Рим, я его еще даже не кормила, вечером увидитесь.
Юрке она тоже стала поднадоедать, мешала наслаждаться домом и мечтами.
Вскоре на столе появилась яичница с обжаренными кусками докторской колбасы, любимое Юркино блюдо.
– А я к твоему приходу яиц набрала и просила Борьку привезти из Москвы палку колбасы. Я её в холодильнике держала, вроде без запаха ещё. Куры плохо несут, надо будет рубить в зиму, да и зерна не запасла, – жаловалась она. – Ноги совсем плохие стали, задыхаюсь я, врачи говорят, астма. Пару раз только ходила резать колоски на полях.
А Борька бутылку взял, обещал привезти, да так и не привез ничего.
Ставя бутылку плодово-ягодного вина, поглаживала она сына по голове.
Юрка вышел в сени, залез на табуретку и, порывшись в щели под потолком, что вела из веранды на чердак, достал оттуда штык-нож.
Он выменял его на ворованную «Яву» перед армией, в придачу еще мелкокалиберную винтовку с обрезанным стволом. Говорили, что она паленая, её хотели сначала утопить, но он взял себе, к ней можно было достать патроны в местном тире.
Опрокинул в себя полстакана вина, он сидел и закусывал колбасой, подцепляя ее острием штык-ножа.
– Порежешься, ложка же есть, что за дитя такое.
– Мама, я так привык, в армии мы тушенку так ели, – Юрка, конечно, врал, хотя вилок он не терпел, всегда говорил: в тюрьме вилок не дают, ел только ложкой.
Горделиво прося ее даже в ресторане, куда он однажды попал после того, как они вскрыли буфет в заводе и хорошо там поживились.
Он тогда даже блок «Опала» на общак закинул, через Ромку передал смотрящему.
– С возращением, – дверь открылась, и полупьяный сосед Борька, не снимая грязных сапог, прошёл к столу. – Наливай.
Юрка встал, ловко прокрутил клинок между пальцами и лениво поковырял им на месте переднего выбитого зуба.
– Где?
– Чего? Не понял Борька.
Зерно, что матери обещал, – и он сделал шаг навстречу.
– Да ты что, теть Тай! – обратился он к матери. – Да я же тебе говорил, неси мешок, насыплю, а ты всё не несёшь.
–А у тебя мешка нет?
–Да я сейчас принесу, зачем гнилой базар разводить, – Борис вышел.
Юрка налил себе еще полстакана и поставил еще один, плеснув и в него.
– Мальчик мой, радость озарила лицо матери, – заступник вернулся.
И она полезла за икону, достав оттуда початую бутылку водки.
– Я и брагу хотела поставить, но сахар теперь только по талонам дают, а за свеклой в поле идти не могу, – оправдывалась она.
Все, мать, у нас будет хорошо, не переживай, – успокаивал он ее.
–Я бухать не буду, вино — зло, я знаешь какую штуку оттуда привез.
Они у меня теперь знаешь где все будут, – говорил он пьянея.
Подошел к вешалке, отрезал у шинели одну пуговицу, вскрыл ее и выкатил на стол две семечки.
– Знаешь, мать, что это такое?
Да не вижу я, сынок, очки слабые стали, а на новые денег нету.
– Все, мать у нас будет, погоди, доживем до весны.
Это, мать, ключи от моджахедного рая.
И он, проделав такие же манипуляции с оставшимися пуговицами, ссыпал семена в пузырёк из-под нитроглицерина, высыпав оттуда таблетки на стол.
– А я без таблеток уже не могу, — говорила мать, перекладывая их в платочек, в котором таскала залапанную руками мелочь, — прежде чем куда идти, сразу одну под язык.
– Я в сенях мешок оставил, потом отдашь, когда освободишь, – заявил вошедший Борька.
И отряхнув ладони друг об друга, он прошел к столу, сапог на ногах уже не было.
– Ну что у нас здесь творится? – спросил Юрка и подвинул стакан Борису. У Бориса при виде вдруг появившейся водки загорелись глаза. Но как там живут пацаны, он рассказать не мог. А там Юрке было не до того, конечно, он писал пару раз, но ему не отвечали. А мать могла рассказать только за то, кого убили или посадили. Расклада в поселке она не знала. В короткой беседе с Римкой он только узнал о том, кто с кем и кто замуж вышел.
Попутно узнав, что все бабы в поселке дуры, кроме нее, конечно.
Он внаглую избавился от Бориса, не предложив ему водки, сказал про дела. Поднял под руки с табуретки и, подталкивая его рукой в плечо на выход, вывел на крыльцо.
Потом лежал на своей продавленной еще в детстве панцирной кровати с железными щитками и курил сигареты «Прима». Его кровать стояла возле печки, а у стены материна с кипой высоких подушек. В которых он так любил поваляться в детстве. Мать на него никогда не ругалась, только вздыхала и разводила руками: безотцовщина, хоть какой, а всё мужик.
– Мам, я, наверное, перетащу кровать в другую комнату, неожиданно сказал он.
– Да куда же ты ее поставишь?
– На место обеденного стола, и сделаю перегородку.
– Ну там же зимой будет холодно, – горевала мать.
– Ничего, мам, мы уже ко всему привычные. Юрка всегда мечтал иметь свою комнату.
Маленький домишко состоял из двух комнат с низким потолком в три небольших окна. В зале был трельяж в три зеркала, у которых Юрка любил крутится, когда в доме появлялась новая вещь, и разглядывать себя.
Еще был двустворчатый шифонер из фанеры светлого цвета.
Во второй печка, умывальник на стене у двери с ведром под ним. Стол с дверками, в нём хранили продукты, и стоящим на нем кирогазом. На котором готовили пишу, когда не топилась печь. Была и электрическая плита, но она выбивала пробки из-за плохого напряжения в сети.
Напротив двери одно окно, у которого стол, на котором обедали.
Для семейных торжества в зале стоял раздвижной полированный.
Если обеденный поставить к умывальнику, то место у окна освободится и можно сделать перегородку, отделившись от кухни маленькой забегаловкой шириной чуть больше кровати, со своим окном. Мечтой любого пацана.